— Ты не поймёшь, Витор, не был ты матерью. Даже представить не можешь, каково это, каждый день видеть чужого человека и знать, что буквально всё, всё, что могло достаться твоему сыну, отойдет к этому.

— Эгей, поосторожней! Ты о моём сыне говоришь вообще-то! Какой он тебе чужой человек?

— Мне чужой. Когда он с коня упал, когда целитель отказался лечить его, я решила — рожу тебе наследника, чего бы это не стоило. Только он, видишь, выжил всё-таки. А мысль родить наследника так и осталась во мне. Как ты не понимаешь! Мой сын, он в моей утробе сейчас растет! Этот твой звереныш, крови напившийся, своей волею ничего из рук не выпустит, ни крошкой не поделится со сводным братом, я чую.

— Хреновая из тебя пророчица. Он троюродному своему брату, дер Брубеку уже баронство пожаловал, а ты… Дура ты.

— И что ты со мной такой дурой сделаешь?

— За пролитие моей крови, крови дер Приста наказание только одно.

— Во мне тоже дер Прист, между прочим.

— Поздно вспомнила. И примем, и вырастим, и воспитаем. И про мать, безвременно почившую родами тяжелыми, расскажем. Может, еще и портрет твой кто напишет сыночку на память.

— Ты не посмеешь! Я жена твоя!

— Дорд мой сын и наследник. Карать моё право и обязанность. А тебе остаётся выносить здорового сына и придумать ему имя. Большего ты своему дитя уже не сделаешь. Увы.

— Когда мне будет позволено увидеться с дочерьми?

— Твоя болезнь крайне заразна. Я не хочу, чтоб эта зараза коснулась и их.

Крик боли, вырвавшийся из замкового окна, был слышан далеко за его стенами. И всяк челядин знал, зело страдает графиня от своей страшной болезни, и не дай бог кому тем же заболеть. А их сиятельство мужественный человек, не брезгует к своей супруге заходить, поддержать в болезни. Оттого еще больше зауважали своего сюзерена и кормильца слуги. Его да верную немую служанку, что ходила за немощной леди Анной. С такой заразной болезнью даже не ясно, к добру ли, что обе дочери гостят в столице, или к худу. А ну как хворь на них перекинется? Ведь поди заставь барышень соблюдать «каратин», или как там оно называется, когда больного навещать нельзя?

Витор не всё время предавался тоске и унынию, порой он как просыпался от тяжелых дум и погружался в хозяйственные дела. И тогда почившая мать Дорда, готовящаяся усопнуть мать Беллы и Стеллы, обе как бы отступали в сторону. А дел было много, и не только ежегодных сезонных забот с урожаем. Эксперименты, запущенные с подачи Дорда с бренди, как он это назвал, с шипучим вином, опять же Дордом названным игристым, с выплавкой стали, ради которой Витор как простой кузнец порой вставал к горну и давал жару… А еще граф контролировал караваны, следующие мимо него в Долинол. Впервые за многие годы туда шло так много товаров и людей. Особенно людей. Ушлый крестьянин с позволения графа прямо на тракте неподалеку от замка выкупил дом у менее оборотистого селянина и открыл в нём трактир не трактир, харчевню не харчевню… забегаловку для проезжающих и проходящих. Витору даже интересно было, прогорит или разбогатеет мужик. Ему самому не горячо, не холодно, но в случае успеха будет еще один источник податей и довод в пользу путешествия через земли дер Пристов.