Но этот… этот стоял как скала, и спокойно объявил, что перед ними убийство. И даже недовольная побагровевшая морда Ковалева его не остановила. Алиса видела, как урядник сжал кулаки, и понимала, что в будущем, при первой же возможности, он еще припомнит этот случай коронеру. Но Громову, казалось, было на это совершенно наплевать.

Затем они зачем-то зашли в таверну, где Громов о чем-то тихо говорил с бородатым дварфом, после чего их наконец-то накормили. Обычная яичница была как раз тем, что нужно. Желательно, конечно, чтобы она появилась в желудке на пару часов раньше, но сойдет и так.

Но все это время Алису беспокоил и другой вопрос. Ее одежда…

Видит небо, как же ей хотелось сорвать с себя это дурацкое платье! Она чувствовала себя в нем абсолютно не в своей тарелке. Эти складки, длинная юбка, что путалась в ногах… Ей хотелось поскорее надеть свои любимые потертые джинсы и рабочую рубашку, в которой было удобно двигаться, спорить с поставщиками и проверять работу на причале.

Она не была неженкой. В отличие от госпожи Морозовой, которая, казалось, родилась в шелках и кружевах, Алисе все это было чуждо и неприятно.

Лидия… Эта женщина была для нее загадкой. Алисе хотелось заговорить с ней, обсудить их общее положение, может быть даже попробовать вместе найти какой-то выход. Они ведь в одной лодке. Но каждый раз, когда смотрела на Лидию, она натыкалась на стену ледяной аристократичности. Это отстраненное молчание и напыщенная сдержанность вызывали у Алисы лишь недоумение.

Бенуа заработали свое имя и состояние потом и кровью, своим умом и своими руками. И сама Алиса с куда большим удовольствием сейчас бы занималась проблемами на верфи, ругалась с рабочими или заключала контракты, а не таскалась по городу следом за коронером, который вел себя… странно. Вот самое подходящее слово. Он вел себя до невозможности странно.

Но когда они вышли из кабака Торбина и наткнулись на этих троих в черной форме, внутри у Алисы все похолодело. Инквизиция. Одно это слово вызывало у всех суеверный ужас. Святые воины, что видят зло и могут заглянуть в душу человека узрев там скверну.

А что, если ее душа порочна? Что если они увидят в ней кипящую ненависть, желание отомстить, которое она испытывала к Громову? Что если они увидят, что она сама теперь может видеть души? Они ведь не станут разбираться и просто сочтут ее ведьмой. И сошлют куда подальше. Мысль о ссылке была такой яркой и жуткой, что у нее на мгновение перехватило дыхание только от картины, где она стоит на руднике с киркой.

К ее облегчению, их интересовал только Громов. Вернее даже не он сам, а тело мертвой эльфийки. Может, оно и к лучшему. Пусть разбираются с ним, а их не трогают.