Савелий Филимонович Селёдкин, пожилой бывший конторщик, бестолковый и безответственный по молодости и посему наделавший дюжину детей, о которых даже знать не хотел, жил в городе N одиноко и тихо. Он никому не мешал и старался, чтобы и ему не мешали. Людей он с возрастом уже, в принципе, не любил, впрочем, как и кошек, собак и прочих тварей. Поэтому норовил вне дома пересекаться с ними поменьше.
Вот и сегодня Савелий Филимонович прихватил бидончик под молоко, запахнул стёганную кухвайку на все пуговицы (и даже воротник поднял повыше), аккуратно отсчитал ровно один рубль двадцать восемь копеек, положил их в карман и вышел из коммунальной квартиры на улицу.
Здесь следует отметить, что квартира, хоть и считалась коммунальной, но проживал там Савелий Филимонович единолично. Остальные комнаты были заперты. В одной числился красноармеец Фёдунов, сгинувший где-то в вихре времён, но так как выписать его забыли, то комната так и осталась стоять бесхозной. Вторая комната принадлежала товарищу Бердымухамедову, который проживал, говорят, где-то аж на территории Туркменской СССР, но прописан был почему-то в коммуналке города N. Впрочем, Савелия Филимоновича такие демографические выверты интересовали мало, главное нет соседа — и красота. Третью комнату официально занимала гражданка Нечипоренко Оксана Казимировна, но эта выскочила замуж за бравого усатого чекиста и умчалась с ним куда-то то ли в Таганрог, то ли аж в саму Жмеринку.
Так вот, вышел Савелий Филимонович на улицу и пошел себе неторопливо по знакомому маршруту. В это раннее время улицы города N были ещё совершенно безлюдными, и Савелий Филимонович мог не бояться, что столкнётся с какими-нибудь людьми.
Шел Савелий Филимонович на рынок. Там знакомый сиволапый селянин привозил молоко из деревни, от собственной коровы. В магазинах в эти смутные времена молоко и хлеб начали выдавать по карточкам, доставалось, в основном, многодетным семьям и членам профсоюзов. Савелий Филимонович своих отпрысков знать не знал, а в профсоюзе не состоял принципиально. Вот и приходилось покупать втридорога на рынке. Но Савелий Филимонович был не в обиде: деревенское молоко было не чета магазинному — сладкое, свежее, пахучее, с густо плавающими на поверхности золотистыми жиринками.
Савелий Филимонович так размечтался об этом прекрасном деревенском молоке, что чуть не столкнулся со странной процессией. Собственно, и процессией эту процессию назвать было затруднительно: по тротуару, весело подпрыгивая, шла девочка. Маленькая такая, с тоненькими неубедительными косичками и розовыми бантиками. В руках девочка держала куклу, порядком истрёпанную и без головы.