Здесь всё строго по Достоевскому: тварь я или право имею. Ставлю свою жизнь выше чужой или…
Да нет никаких «или». Я поставил. И убил не из мести, а из страха. Просто устранил потенциальную угрозу. Сбросил фигуру с шахматной доски, уповая на то, что сам до конца партии так и останусь игроком. Мне это не нравилось. И ещё больше не нравился выбранный путь.
Нет, я остался прежним и не превратился в одночасье в закоренелого душегуба, но каждый подобный случай привносит в душу что-то новое и что-то в ней выжигает. Не проведи я полночи, закапывая в мусор тела своих несостоявшихся убийц, и вовсе не уверен, что сегодня сумел бы спустить курок. Что вообще пришёл бы в автосервис, а не принял для храбрости двести грамм и не открыл стрельбу по проезжающей мимо машине, будто собирался убить её, а не сидящего за рулём Сивого.
А так — смог. Проникся осознанием, что не хочу оказаться похороненным на помойке, и всё исполнил, как и задумал, точь-в-точь до последней детали.
Не психанул, не дал слабину. Справился. И всё будет хорошо, если только изначально не допустил просчётов при планировании акции и не оставил на месте преступления по собственному недосмотру случайных улик. Но я верил, что не допустил и не оставил. Верил, что меня не просто не найдут, но даже не станут искать вовсе, признав случившееся самоубийством.
Вот только есть вполне ощутимая разница между верой и уверенностью. Она-то и не давала почивать на лаврах, заставляла раз за разом прокручивать в уме события последнего получаса, анализировать свои действия и выискивать в них недочёты.
Мне было тошно.
19|06|1992
день-вечер
Домой вернулся, как и уходил — через первый подъезд и крышу. В квартире сразу прошёл на кухню и, пользуясь с тем, что дядька в своей комнате ведёт оживлённую дискуссию с телевизором, прошерстил его запасы алкоголя. Водки не нашёл, пришлось наполнить гранёный стакан портвейном. Несколькими мучительными глотками я влил в себя мерзкое пойло и тут же склонился над раковиной. Не пошло.
Выкрутив на полную мощность оба крана, я смыл рвоту и с сомнением посмотрел на початую бутылку с номером пятьдесят три на этикетке. От новой попытки в итоге решил воздержаться и пошёл к себе, но по дороге отвлёкся на возмущённый возглас дяди Пети:
— В белом доме одни предатели!
— В нашем или ихнем? — не удержался и спросил я.
— В нашем, конечно! Какое мне дело до американского? — резонно прозвучало в ответ.
Я не стал ввязываться в бессмысленный спор по причине полной политической индифферентности, закрылся в комнате, разделся и завалился на диван. Мозг отчаянно нуждался в отдыхе, но уснуть удалось далеко не сразу. Поначалу не отпускали заботы, страхи и дурные мысли. Ворочался, устраиваясь поудобней, переваливался с боку на бок, пытался ни о чём не думать. И как-то незаметно для себя уснул. А вот пробуждение вышло необычайно резким.