Громила начал приподниматься, но ранения оказались всё же слишком серьёзными, и я успел подойти и наступить на ствол ружья, прежде чем Большак с ним совладал. Тот словно этого не заметил, продолжил сипеть и ворочаться, пришлось нацелить ПМ на бритый затылок и выжать спуск. Хлопнуло, плеснуло кровью, пистолет встал на затворную задержку. Хрипы смолкли, прекратились конвульсии.

Я без сил повалился рядом, выкинул разряженный «макаров» и вытянул из-под обмякшей туши бандита дробовик. Посидел так какое-то время, упираясь лбом в тёплый ствол ружья, потом заставил себя подняться на ноги и чуть не опустился обратно. Звенело в ушах, не унималось кровотечение, усилилось головокружение.

Покачиваясь на ходу, я направился на выход, запнулся о брошенный в дверях автомат и едва не упал, но кое-как устоял на ногах и спустился во двор. АКМ так и оставил валяться на полу, поскольку без патронов он для меня никакой ценности не представлял, а брать на продажу — глупость несусветная; прямой путь за решётку.

Добивать Лёху Смирнова не пришлось: пуля угодила точно в переносицу. Я встал над телом, перевёл дух. Стоило бы убираться отсюда без промедления, но бандиты точно не ждали, что выстрелы привлекут чьё-либо внимание, так что с бегством решил повременить.

Постоял, прислушался. Всех звуков — один лишь звон в ушах. Даже птицы не поют, о людях и говорить нечего — ни встревоженных голосов, ни воя сирен, ни просто шума автомобильных двигателей. Ничего.

— В Багдаде всё спокойно, в Багдаде всё спокойно… — скорее прохрипел, чем пропел я, отложил ружьё на капот «девятки», доковылял до бочки с водой и умылся.

Тогда полегчало. А вот осторожное прикосновение к ране на голове отозвалось столь яростной вспышкой боли, что охнул в голос. Приклад автомата скользнул над самым виском, только это меня и спасло, но рану требовалось обработать и зашить, и чем раньше, тем лучше. А при невозможности того или другого хотя бы забинтовать. Ножом одного из бандитов я располосовал прихваченное в спортзал полотенце и наложил на голову повязку, та моментально намокла и покраснела, но если кровотечение и не сошло на нет, то до предела замедлилось.

Дурнота понемногу отступила, тогда огляделся. Кирилл лежал на куске полиэтиленовой плёнки, карманы его джинсов были вывернуты, рубаха на груди потемнела от крови. Убили барыгу несколькими ударами ножа в область сердца и сделали это явно ещё до прихода грузин.

Сразу вспомнились слова Лёхи Смирнова, что избавиться планировалось от двух трупов. Один мертвец — Кирилл, и ещё в полуподвале видел тело, завёрнутое в укрывной материал. Неужто Антона до сих пор не закопали? Впрочем — неважно.