Они поженились в июне.
Вера помнила этот день до мельчайших подробностей: запах липы, которая цвела за окнами ЗАГСа, его дурацкий пиджак, купленный за два дня до свадьбы, потому что свой единственный приличный он прожег утюгом.
Она тогда злилась, говорила: «В нём же жарко, ты вспотеешь и будешь как мокрая курица».
Он надел, ответив: «Вспотею — сниму. Я голый, красивее, чем в пиджаке». Она ударила его букетом по голове. Лепестки роз посыпались на асфальт, и он поднял один, засунул в нагрудный карман пиджака. «На счастье, — сказал. — Когда завянет, выброшу. Но не раньше».
Он не выбросил.
Через пять лет она нашла этот засохший, рассыпающийся в прах лепесток в ящике его стола, среди старых чеков и сломанных зажигалок. Лежал, как дохлая муха. Она тогда улыбнулась. Подумала: идиот. С любовью подумала. С нежностью. Она не знала тогда, что этот лепесток станет символом всего, что они построили и разрушили. Что он будет сниться ей по ночам. Что она будет просыпаться в холодном поту и искать его в темноте.
В тот вечер он уезжал. Стоял в прихожей, перебирал вещи в рюкзаке, и она смотрела на его спину — широкую, сильную, такую родную. Она знала эту спину наизусть: родинка на левой лопатке, шрам от детского велосипеда, чуть заметная кривизна позвоночника — он сутулился, когда волновался. Сейчас он сутулился. Она видела, как напряжены плечи, как пальцы слишком быстро застегивают молнии. Он уезжал уже в пятый раз, но каждый раз было как в первый. Каждый раз она думала: вдруг не вернется. И каждый раз она боялась, что он не вернется — и боялась, что вернется другим. Она запрещала себе эти мысли, прогоняла их, но они возвращались.
— На сколько? — спросила она, складывая его серый свитер. Свитер был мягкий, домашний, с вытянутыми локтями. Она любила его — он был ей велик, рукава закрывали ладони, и когда она засовывала руки в рукава, чувствовала его тепло. Сейчас она держала свитер в руках и не хотела отдавать. Свитер пах домом, стиральным порошком и немного им — тем запахом, который она узнавала из тысячи других. Она хотела спрятать свитер, сказать: «Возьми что-то другое, этот оставь», но не сказала. Просто сложила его в рюкзак, стараясь не смотреть на свои пальцы, которые дрожали.
— Не знаю, — ответил он, не глядя на нее. Смотрел в телефон, в карту, что-то искал. — Сказали — месяц. Может, два.
— А может, три.
Он поднял голову.
Глаза у него были уставшие — те глаза, которые она видела только после командировок. Когда он входил в квартиру, не раздеваясь, ложился на диван и молчал два часа, глядя в потолок. Глаза — пустые, отстраненные, как будто он был здесь, но мыслями еще там. Война в его глазах начиналась за две недели до отъезда. Она научилась это видеть. Научилась распознавать первые признаки: он переставал смотреть на нее подолгу, больше молчал, и его руки всегда были заняты — он чинил, перебирал, наматывал провода на катушки. Руки работали, чтобы молчала голова.