Спустя три дня безмолвного ужаса, что поглотил разум солраг­цев и слуг, на тракте показался встречный малый отряд. Впереди всех, взбивая копытами кобылы рыхлый снег, мчалась Йева. Не было даже почтительных приветствий. Гвардейцы лишь опустили глаза, и даже сэр Рэй, по обыкновению говорливый в присутствии любимой госпожи, потупил взор и сжал губы.

— Мы… — выдавил из себя сэр Рэй, наблюдая, как графиня гладит замотанный в плащи труп, — мы не защитили, госпожа…

— Сэр Рэй, отца нужно срочно в тепло! И снять с него покореженный металл!

Откуда Йева знала о нагруднике, сокрытом под многими слоями накидок, и о том, что Филипп едет в Офуртгос, капитан не понимал. Но сейчас было не до этого…

— Он оживет, оживет, — почти беззвучно сказала Йева, но ее услышали все.

— Вы не видели, госпожа, не видели! — помотал головой капитан, а затем добавил, буркнув себе под нос: — И слава Ямесу…

— Сэр Рэй, быстрее в замок! Всё потом!

Взор Йевы хоть и был стальным, но, казалось, прошлой ночью она много плакала. И все вокруг неожиданно поняли: графиня обезумела от горя. Она не спускала глаз с отца, и все в ее облике говорило, что она страдает. Но страдала она не от смерти Филиппа. Наоборот, графиня Офурта была уверена, что он воскреснет.

Йеву трясло от собственной беспомощности.

Тридцать лет она не могла совладать с бестией. Тридцать лет она позволяла той грызть людей и вурдалаков. Из-за ее слабости, из-за ее глупости отцу пришлось подвергнуть свою жизнь опасности. Что было бы, если бы бестия порвала не только его, но и всех солрагцев? Смог бы воскреснуть отец, будучи разорванным на мелкие куски, а потом проглоченным? Йева не знала, но чувствовала внутри ледяную пустоту и боль от своей никчемности. Когда оба отряда уже следовали в Офуртгос, в один день она не выдержала гнетущих мыслей и расплакалась. Расплакалась, надвинув глубоко капюшон на глаза, тихо и незаметно, чтобы никто не видел. Расплакалась в бессильной злобе на саму себя. Тогда сэр Рэй поравнялся с маленькой женщиной в большом горе и, сняв латную перчатку, погладил ее по плечу. Графиня повернула голову, разглядела сквозь слезы плешивого старого рыцаря, у которого недоставало уже десятка зубов, но все еще рыцаря с чутким сердцем, блекло кивнула в благодарность и сильнее закуталась в отороченный соболиным мехом плащ.

Спустя неделю, Офуртгос

Укрытые промерзшим льняником и припорошенные снегом повозки не привлекли никакого внимания, в отличие от солраг­цев с их сияющими в лучах зимнего солнца нагрудниками и шлемами, украшенными пучками перьев ворона. По мерзлой земле кони вступили в город, запирающий Офуртскую долину в том месте, где могли пройти зимой повозки. С одной стороны город нависал над обрывом, а с другой — стоял у подножия высокой скалы. Закутанный в тряпки и прячущийся под теп­лыми шапками с наушами люд, куда беднее жителей Солрага, пялился на вереницу всадников.