Был тихий и мирный вечер. За окнами уютного зала пышными хлопьями сыпал снег.
— Мариэльд, почему ты прибыла без сына? — наконец задал вопрос Горрон.
— Не захотел лицезреть смерть товарища, — пожала как ни в чем не бывало плечами та.
— Всего-навсего? А я так надеялся увидеть молодого Юлиана. Как он поживает?
— Замечательно, Горрон.
— Чем занимается в свободное время?
— Управлением, — с мягкой улыбкой ответила графиня. — Он возмужал и взял бразды правления в свои руки. Я теперь лишь счастливо наблюдаю за своим сыном.
— Твоя проницательность, Мари, — вмешалась ее подруга Амелотта, — достойна воспевания! Я бы никогда не подумала, что из сына рыбака из глухой деревни вырастет что-нибудь достойное.
— Никто не ищет золотые самородки посреди крупных городов, моя дорогая.
— Твоя правда, Мари.
Герцог де Донталь сменил позу в кресле, перевесив ногу через подлокотник, протянул руку к столику с бокалом крови и снова посмотрел на Мариэльд с затаенной улыбкой в уголках губ.
— Мариэльд, так что же Юлиан… Остался на управлении?
— Нет. Пока я в отъезде, мой сын отправился ненадолго на Юг.
— Зачем? На Юге небезопасно.
— Мой сын не дурак, Горрон. Ты сам это утверждал на суде тридцать лет назад.
— Так зачем ему понадобился Юг?
— Твоя любознательность действительно бывает весьма занудной… — Уста Мариэльд тоже были растянуты в вежливой полуулыбке, но лицо ее выражало холод. — Юлиану захотелось увидеть красоты Юга собственными глазами, а не по старым книгам в библиотеке. Спустя пару лет вернется.
Герцог погрузился в раздумья. Этим летом он навещал Ноэль, и его встретили лишь закрытые двери да молчаливый Кьенс, который упрямо отказывался впускать настырного гостя. Причем никакие уговоры, подкупы и даже угрозы на майордома не подействовали: Кьенс был непоколебим как скала. Однако Горрон де Донталь не был бы Горроном де Донталем, если бы спустил это с рук. И то, что он смог обнаружить за полтора месяца, выглядело чрезвычайно странным. Даже больше — в воздухе витал едва заметный запах предательства! Но прямых улик и доказательств он не нашел, а потому пока ничего предъявить не мог.
Ни Ярвен, ни Генри все это время не вмешивались и лишь молча смотрели на общающихся старейшин. Состояние Генри было странным: он чувствовал, как новая кровь в нем постоянно движется, а тело просит еды и сна. На него навалилась усталость. Он погрузился в мягкое кресло и изо всех сил старался не закрыть глаза, чтобы не уснуть. Выражение лица Ярвена было весьма сдержанным, хотя иногда по нему пробегала тревога. А когда он смотрел на Мариэльд, то беспокойство усиливалось до нервной дрожи.