Лазарь Каганович подскочил.
— Орджоникидзе видит лишь половину правды, — сказал он. — Виновники голода — это оставшиеся кулаки. Одни заговорщики действуют на селе, а другие в городе, те самые, которые распространяют листовки. Иосиф, дай ОГПУ волю, надо вычистить всех врагов. Без жесткости эти паразиты так и будут мешать нашему делу.
Вячеслав Молотов кивнул и взял слово.
— Каганович прав, — сказал он. — Заговоры —это уже не просто слухи. Ведь ОГПУ уже узнал имена: там известные нам секретари в Поволжье, деятели профсоюзов в Ленинграде. Мы должны показать остальным, что желание подорвать страну карается незамедлительно, и никто не уйдет от ответственности.
Сергей чувствовал, что проблему все равно придется решать, как бы он не хотел оттянуть время жёстких решений.
— Лазарь, Вячеслав, — сказал он, я уже дал распоряжения ОГПУ найти доказательства. Если все подтвердиться, то виновные понесут наказание.
Присутствующие закивали головами.
Вечером Сергей вернулся домой. Надежда сидела за столом, ее руки лежали неподвижно, глаза смотрели в никуда, как будто она искала что-то, чего уже нет. Светлана, сидела на полу, рисуя цветными карандашами. Ее рисунок был нарисован ярким красками: мама, Василий, она сама, но отца рядом не было, и это пустое место на листе резануло Сергея, как осколок стекла.
Василий, ворвался в комнату, его щеки были красными, он бегал по квартире и радостно кричал. Надежда посмотрела на Сергея и сказала:
— Учитель прислал записку: «Василий дерется, срывает уроки, оскорбляет товарищей. Его поведение ухудшается, требуется ваше вмешательство».
— Надя, — сказал Сергей, его голос был хриплым, полным усталости, как у человека, который несет слишком тяжелый груз. — Василий мальчик, они многие хулиганят в этом возрасте, а учителя, они постоянно жалуются. Смотри, Светлана рисует семью, но меня там нет.
Надежда посмотрела на него.
— Иосиф, — сказала она, она говорила медленно, как будто каждое отбирало у нее силы. — Ты всегда в Кремле. Светлана не рисует тебя, потому что ты вроде есть, но тебя будто нет, ты приходишь и исчезаешь, запираешься в кабинете и снова работаешь.
Василий дерется, потому что хочет, чтобы ты его заметил. Я тоже устала, Иосиф. Я не могу быть просто твоей тенью.
Светлана подбежала, держа рисунок, ее глаза были яркими и светились радостью, что папа наконец дома.
— Папа, — сказала она, ее голос был звонким, как колокольчик. — Почему ты не с нами? Я нарисовала маму, Васю, себя. А тебя где нарисовать?
Сергей присел, его рука коснулась ее кудрей, но сердце сжалось, как будто его сдавили тисками. Он видел в ее глазах любовь.