Его мысли прервал стук в дверь. Надежда вошла, ее лицо было бледным, как при болезни. Она держала мятый конверт.
— Иосиф, — сказала она, ее голос был тихим. — Это от Зои. Яков болен. Она пишет, что у него жар, кашель, он кашляет кровью, но отказывается возвращаться. Ты ведь так и не съездил к нему тогда.
Сергей взял письмо, его глаза замерли на бумаге. Зоины слова были били, как молот: «Яков болен, жар не спадает, он кашляет кровью. Он еле стоит на ногах. Он отказывается от врачей, говорит, что не примет ничью помощь. Прошу, Иосиф Виссарионович, сделайте что-нибудь, он не слушает меня». Сергей почувствовал, как сердце сжимается, будто зажатое в тиски. Он посмотрел на Надежду.
— Надя, — сказал он, его хрипловатый голос дрожал от боли. — Я не знал, что он так болен. Я писал ему, звонил, но он отвергает меня. Я думал, он просто упрям, под влиянием троцкистов, но теперь… кашель кровью. Я пошлю врача в Ленинград. Лучшего. Сегодня же.
Надежда шагнула к нему, ее глаза блестели от слез, которые она сдерживала, но ее голос был полон боли и отчаяния.
— Врача? — крикнула она, ее голос эхом отразился в комнате. — Иосиф, он не хочет твоих врачей! Ты сидишь здесь, читаешь свои записи, пока Яков умирает! Почему ты не едешь к нему? Светлана растет без отца, Василий спрашивает, где ты, а я… я устала быть одна! Как ты можешь спасать страну, если не можешь спасти семью?
Сергей встал, его рука сжала медальон так сильно, что ногти впились в ладонь.
— Надя, — сказал он, его голос был тихим, но полным боли. — Я виноват. Я борюсь с Троцким, с его заговором, но Яков… он важнее. Я пошлю врача, а потом поеду сам. Я не хочу терять его, терять вас. Я пытаюсь спасти страну, но не ценой семьи.
Надежда посмотрела на него, ее глаза были полны сомнений.
— Снова общения, Иосиф.
Сергей кивнул, его сердце разрывалось между долгом перед партией и любовью к семье. Он знал, что должен действовать скорее.
На рассвете, когда серый свет пробивался сквозь занавески, Сергей вызвал Николая Ежова в кабинет. Ежов вошел, его невысокая фигура казалась зловещей в полумраке, глаза, казалось, были холодные, как лед. В руках у него была папка с отчетами, испещренная красными пометками.
— Иосиф Виссарионович, — начал он, раскладывая бумаги на столе, — Троцкий не сдается. Мои люди нашли две подпольные типографии в Ленинграде, печатают листовки с лозунгами: «Долой диктатуру Сталина! За ленинский курс!» Соколов, его главный агитатор, ездит по городам, а сейчас собирает рабочих на «Красном путиловце» и Балтийском заводе. Они планируют выступить на съезде, требовать возврата в Политбюро Зиновьева и Каменева. Их люди подогревают недовольство — НЭП, цены, нехватка хлеба. И… Яков. Его видели на одном собрании Соколова. Он там не говорил, но слушал. Он болен, Иосиф Виссарионович. Мои люди докладывают: он бледный, кашляет, еле ходит.