— Какой здесь крепостью командует, — пожала плечами тощая.

— Госпожа Женевьев, ну как же так, вы же всё помнили ещё вчера утром, когда мы подплыли к этой бухте, и говорили — что даже с края света есть путь обратно, так и говорили, — пухленькая чуть не плакала.

— Я? Говорила?

Вчера я говорила с Геннадием, сказала, что уволю к чертям, если не выбьет оконные блоки. И потом ещё с Женей, чтоб на берег не ехать, а он не послушал. И потом ещё старичок-бурундучок…

Видимо, я произнесла всё это вслух, потому что обе тётки непонятные снова переглянулись, и пухлая сказала худой:

— Что-то госпожа совсем заговаривается. А она вообще здорова?

— Нет, конечно, — отозвалась я. — Думаю, вам нужно позвонить в город и сообразить, как увезти меня туда, наверное — в больницу. Томографию делать, или что там ещё нужно в таких случаях. Рентген. И анализы сдавать.

— Рехнулась, что ль? — нахмурилась худая.

— Так немудрено, с такой-то жизни, как вы тут мне нарассказывали, бедная баба, кто вообще такое вынесет, — прозвучала Пелагея из-за шторки.

— Скажи-ка, Пелагея, кто у вас тут больных смотрит? — пухлая женщина смешно упёрла руки в боки и глянула на хозяйку.

— Кто-кто, я и смотрю, — пожала плечами та.

— Ты целитель? — о, ещё и брови нахмурила, тоже смешно.

Только смеяться сил нет.

— Я — кто?

— Как кто? Маг-целитель? Нам тут абы кого не нужно, ясно? — повысила она голос, смешно и как будто неумело.

Пелагея оглядела собеседницу внимательно, будто та сказала какую-то ерунду.

Впрочем, так оно и было. Какой ещё маг-целитель, вы скажите? Тут бы терапевта приличного, а может, и кого посерьёзнее. Честное слово, не буду больная в офис ходить, возьму больничный и ответственно пролечусь всё время, сколько скажут!

— Ты, Марья, руки-то в боки не упирай и валом на меня не иди, — сказала. — Я барыне твоей не враг. Понимаю, что ей тоже деваться-то и некуда, приказали — и поехала, и теперь ей тут вековать, сколько бог даст. Но хорошо или плохо, долго аль нет — это уж как сложится, и как сами сложите — тоже. Будешь голосить да требовать — и первой весны не увидишь. Глаза пошире раскроешь да сообразишь, что и как — глядишь, и приживёшься. Поэтому ты горло почём зря не рви, да ножками не топай — целее будут. Смотри, слушай и соображай — что у вас теперь и как.

— Прости, — вздохнула пухленькая Марья, подумав. — Но ты ж понимаешь, нам же нужно госпожу Женевьев поставить на ноги. Она ж и в воду холодную упала вчера, и теперь лежит, не шевелится! Она же даже в Бастионе каждое утро, поднималась и по камере ходила — говорила, что если не будет ходить, то совсем рассыплется, а ей ещё отомстить врагам и клеветникам нужно. Нет, я сама не слышала, — вздохнула Марья, — мне рассказывали, когда спрашивала о ней, я-то не в соседней камере была, не рядом. И потом тоже, пока добирались, а сама понимаешь — добирались долго и сложно, два месяца без малого. Она ж говорила всё время, что не всё ещё потеряно, и справедливость непременно победит, потому что иначе не бывает, и потому что бог за всем приглядывает, и не оставит дело так.