— Может, они грязные? — улыбнулся я. — Саша же грязнулей был!
— Да нет, твои изменения все видят! Ты не пьёшь, не куришь, к девушкам не пристаёшь, на субботники ходишь, а ещё говорят, что ты выигрывать стал людей на своём САМБО.
Так, значит, у Медведева с Анной Тарасенко было не очень приятное прошлое. А вот «не пьёт, не курит, девушками не интересуется» — тревожный звоночек. По крайней мере, последнее надо исправлять.
— Может, я ищу ту самую? А не пью, чтобы алкашка ум не затуманивала. Предлагаю начать с чистого листа — нам с тобой.
— А, ха-ха, прекрати. С чистого листа! У нас с тобой и не было ничего. Я бы с тобой прежним никуда бы не пошла! — засмеялась она.
— Ну, значит, хорошо, что я не прежний, — улыбнулся я, подавая Анюте правый локоть.
— Но это ничего не значит! — наигранно сурово сообщила она мне и обняла мой локоть своей рукой. — Слушай, а ты крепче, чем раньше.
— Ну дык, с мужиками мокрыми обниматься на коврах — станешь тут слабее.
Она смеялась, а я вёл её смотреть на огни ночной АЭС, как будто мы чего-то не видели там ранее. Советская девушка, комсомолка, почти спортсменка и совершенно точно красавица — под ручку с отбитым спортсменом Сашей Медведевым, с отмученным у братвы кастетом в кармане. А ещё Армен — жук, раззадорил фантазию с его услугами за два рубля…
Озеро отражало ярко-алые огни на трубах АЭС, которые отсюда, с этого расстояния, казались крошечными, будто булавочные головки, воткнутые в тёмное бархатное полотно ночи. Семь усечённых конусов — дымовых столбов — стояли в два ряда, а ещё два, повыше и массивнее, виднелись чуть поодаль. Они смотрели на Ворон своими немигающими алыми «глазами», холодными и равнодушными, словно ощущая, что справедливо являются частью великого и мощного сооружения такой же Великой и мощной страны.
По периметру станции тянулся ослепительно белый забор — говорят, там двойная сетка-рабица, колючая проволока в несколько рядов, а между ними — вспаханная полоса земли и узкая тропа для солдатских патрулей с овчарками. Говорили ещё, что собаки там злые, приученные бросаться прямо в горло без лая — молча, но это, конечно, могли и приврать. Какой пёс сможет устоять перед тем как облаять свою добычу?
Мы постояли на берегу минуту-другую, потом пошли вдоль воды. Всё вокруг было пустынно — слишком пустынно для субботней ночи. Может, просто уже поздно? Или люди здесь привыкли не шляться по берегам возле станции по ночам?
И тут я вспомнил то, чего еще не случилось: другой город, другую станцию — Чернобыль. Ту, где случилась беда. Дату я позорно забыл — только месяц и год крутились в голове: апрель 1986-го. Можно, конечно, написать анонимное письмо в «компетентные органы», но что это изменит? Разве они поверят какому-то анониму? А что, если… может ли история этого времени пойти как-то по-другому? Или она уже пошла — просто мы этого не знаем?