Но я хотела поверить.
Илья
Молькино. Шесть утра. Туман.
Колено ноет, сука. Погоде кланяется.
На плацу двадцать сопляков. Из них дойдут человек пять. Остальные … — кто на третьей неделе, кто раньше. Не пессимизм. Опыт.
— Ковалёв! Ты куда пополз, твою мать?
— Товарищ подполковник, я тактически…
— Ты труп, Ковалёв. Вот здесь ты сдох. Прямо в этой грязи. Потому что инструктор — идиот, а ты не проверил сектор перед броском. Всё, отбой.
Он встаёт, грязный, с травой на коленях. Будет плакать ночью. Возненавидит меня. Нормально. Меня все ненавидят. Привык.
Сажусь на пустой ящик из-под снарядов. Пытаюсь растереть колено. Сустав стреляет болью прямо в поясницу. Старость? Или просто эта липкая южная сырость после Пскова догнала меня здесь.
Я тогда был счастлив.
Мысль бьет под дых. Не здесь. Не сейчас. Там, в Москве, под октябрьским дождем.
Свадьба. Москва. Октябрь.
Дождь, серое небо, всё как положено. Она хотела жемчужное платье. Не белое. Нахрена мне эти ЗАГСы, кольца, гости? Привык к другому: приказ, построение, "разойдись". Но она хотела — сделал.
Вера не была там. Шестнадцать лет. Видеозвонок: лицо — как на похоронах моей свободы.
— Нахрена тебе это? — спросила.
— А тебе зачем было умной быть? Я бы и с дурочкой справился.
Фыркнула. Вредная. В меня.
— Она нормальная? Не как мать?
— Нет. Другая.
— Хорошо. Мать была… — пауза. — Ну, ты знаешь.
Знал. Первый брак — ошибка. Не она плохая. Я плохой муж. Умею воевать. Быть мужем — нет. Вера осталась с матерью. Выросла, пока я учился убивать.
Арина стоит в жемчужном платье. Волосы в прическе. Макияж. Губы сжаты в тонкую линию.
— Ты чего? Как на плацу.
— Я всегда как на плацу.
— Расслабься, Каменский. Не на войне.
— Везде война.
Засмеялась. Тихо. Я подумал: вот. Вот что мог потерять. Из-за собственных демонов.
Взяла за руку. Пальцы холодные. Она всегда мёрзнет. Даже летом.
— Любишь?
— Да.
— Нормально скажи.
— Люблю.
Засмеялась снова. Может, не всё потеряно. Может, ещё человек.
Ресторан. Маленький. На набережной. Вера снова звонит, рассказывает, как дала в глаз мальчику, который обозвал её "дочкой свошника". Не ругал. Гордился. Свои должны уметь за себя.
Арина гостям все про работу. Про парня с осколком в груди. Про то, как держала за руку, пока не приехали врачи. Говорила. Я слушал. Молча. Не знал, что сказать. Не умею такие слова.
— Слушаешь?
— Слушаю.
— Что думаешь?
— Думаю, ты сильная. И мне повезло.
Посмотрела. Долго.
— Я не сильная. Просто не умею иначе.
Не понял тогда. Сейчас — понял. Она не лечит. Она просто зашивает рваное, пока кровь не кончилась. И я такой же.