Глеб подумал, что Пушкин где-то тут ходил и наверняка всё это видел.
В квартире оказался коридор, от края до края, проходящий через пять комнат так, что все они стали проходными, каждая будто вобла, нанизанная на нитку. В дальнем конце за комнатами находилась увеличенная кухня с дверью в ванную. Высокие окна без форточек вынесли сто девяносто пять лет безупречной службы, несли ее и далее, с оптимизмом петровского гвардейца. Часть окон выходила во двор и в них не наблюдалось ровно ничего интересного, кроме окон напротив, заклеенных папиросной бумагой, чтобы не подглядывали за моющимися, потому что стыдно так делать. За ванной шёл черный ход. Заметно, что помещение строилось нежилым, и на квартиру никак не похожим, – скорее биржевая или ссудная контора с кассой, – но революция все изменила. Старушка Нинель Ильинична теперь всем владела, как вдова капитана, и пускала жильцов, более для порядка, чем для денег.
Из пяти комнат четыре всегда сдавались, но не очень охотно. Обои конца девятнадцатого века выглядели как коричневая оберточная бумага, покрытая пятнами, мебель также копилась постепенно, оставаясь непрактично массивной, как Lincoln Mark VIII.Сами же комнаты были огромными, с высокими потолками, закопчёнными еще керосинками или свечками. По возрасту дома, керосинки палили совсем недавно. Всюду лежали газеты с желтыми листами, например, «Красный балтийский флот», которую Глеб успел повертеть. «На баке уже боцман Буков толкует молодому, как нужно стальной конец на барабан лебедки брать».
В этот день Глебу было всё не важно, он упал на пыльный диван, укрытый советской, пахнущей ящиком, простыней, и уснул не самым здоровым сном. Он проспал день и проснулся глубокой ночью, минут двадцать соображал, где он, для чего пришлось совсем встать.
Побродив по квартире в свете луны, дежурно близкой и близко знакомой, он прошел мимо других спящих и узнал, что комната его третья.
Утром Глеб крутился на диване с пружинами, сползая по наклону к стене, где у него нога попадала в щель и затекала. Всю ночь до этого он так просыпался, спасал ногу и засыпал дальше. В этот раз заснуть уже не удалось, ему показалось, что в комнате воркует голубь. Это старушка что-то говорила на кухне, откуда также доносился перекрывающий ее бас, с интонацией восторженной и деятельной.
Глебу очень не хотелось коммуникаций, но пройти в ванную требовалось, поэтому он пошел в носках по деревянному полу, надеясь, что никто этих носков не увидит. И надо бы проскользнуть незаметно. Так не вышло, на пересечении с кухней дядя Митя поймал его и усадил на табуретку. На столе была свежая яичница-гулливер с черным хлебом и луком в чугунной сковороде. Оказывается, Митя встал очень рано и уже разведал все в округе, особенно про еду. Глеба усадили за яичницу. Рюмка водки, добрая, купеческая, очень красивой формы, расширяющаяся кверху и вмещающая честные имперские пятьдесят грамм, прилагалась к трапезе.