— Что ты задумал? — осторожно поинтересовалась она. — Надеюсь, ты не собираешься меня похищать.

Я приложил руку к груди.

— Боже упаси! Все более чем законно.

Мы начали спускаться со второго этажа по лестнице, и я замолчал, а продолжил уже на улице, указывая на дом Ильи.

— Нам нужно пройти туда.

Вера Ивановна приподняла уголки губ.

— Там вы собираетесь в подвале, где я ночевала, да? — Она мотнула головой. — Точно попахивает похищением. Не пойду. Вон ты какой вымахал, я ж не отобьюсь.

Почему-то сделалось… странно. Горячо, волнительно, ярко. Нечто похожее испытывал я-взрослый, когда робел перед женщинами… не просто перед женщинами, а перед теми, что сильно нравятся. Стало неловко перед самим собой, я стушевался, собрался оправдываться, что ничего такого не планируется. Но перед глазами была картинка, как я ее похищаю, тащу, и к щекам приливала кровь…

Вера Ивановна по-доброму улыбнулась и сказала:

— Да шучу я, шучу! Что ты хочешь мне показать?

— Если скажу, сюрприз перестанет быть сюрпризом.

— Надеюсь, приятный, — проговорила она настороженно.

— Ну а как иначе? — улыбнулся я.

— Заинтриговал! Идем скорее! — Ее глаза заблестели, как у маленькой девочки за десять минут до нового года, когда Дед Мороз кладет подарки под ёлку.

Мы зашагали к Илюхиному дому. И я все-таки решил поднять волнующую всех тему. А вдруг ошибаюсь, вдруг никто Веру Ивановну не упрашивал остаться, и, если вся школа сделает это, ее сердце дрогнет?

— Мы очень не хотим, чтобы вы уезжали, — сказал я на ходу. — Вы — лучшая учительница в школе, и вас любят.

— Я тоже вас люблю. — Она остановилась. — Привыкла к вам, душой прикипела. Но…

«Все слова до слова „но“» — вертелось в голове, но я молчал, ждал, когда она заговорит.

— Жить на птичьих правах во флигеле без туалета и кухни, они в большом доме — это испытание, согласись?

— Да уж, — сорвалось с моих губ.

— Карина Георгиевна, конечно, хорошая и добрая, но чужой человек на кухне со временем будет раздражать.

— Полностью согласен, — сказал я.

— Свой дом я потеряла, — Верочка сморщилась, будто от боли. — Он восстановлению не подлежит, да и нет у меня на это денег, а обещают копейки.

— Сколько? — спросил я, возобновляя движение.

— Сто пятьдесят тысяч. Это только закупка камня и оплата труда рабочих. Может, на шифер хватит старенький — я считала. Но у меня и печь развалена, и крыши, считай, нет, да и ты видел, из чего построен этот дом. Нет смысла его восстанавливать. А в Сыктывкаре двушка стоит закрытая, и в той школе меня ждут и еще помнят такие же ребята, как вы. Мечта жить на юге оказалась несбыточной. — Она развела руками. — Да, дети просят остаться, сердце кровью обливается. Но — как? Жить у Сванидзе долго нельзя. Снимать дорого.