Вот, значит, какими были угрозы! Мне она этого не сказала, пожалела мою нежную психику.

— Не посмеет, — сказал я. — Он не взял в расчет, кто твой бывший муж и наш отец?

Василий посмотрел недобро, сморщил лоб — кожа собралась гармошкой, а волосы сдвинулись вперед, как хохолок попугая.

— Не посмеет, — кивнул он, и в голосе зазвенела сталь. — Я не позволю!

Боря смотрел на них, разинув рот, а Василий Алексеевич, обнимая маму, пытался скинуть ботинок ногой. Чувствуя его неловкость, я взял Борю под руку и увел в кухню. Закрыв дверь, сказал:

— Пусть побудут вдвоем.

— Чего это он? Потому что маме директор винзавода угрожал? Защищает ее? Это вообще опасно?

— Просто блеф, — ответил я на последний вопрос и объяснил, значение слова, сомневаясь, что брат знает его.

Бормотание и шуршание в прихожей стихло, едва слышно хлопнула дверь в спальню. Мы с братом молча сидели друг напротив друга, я вытащил из рюкзака электронные часы и смотрел на время: было двадцать минут восьмого. В восемь должны прийти продавцы акций.

О чем говорят мама и ее кавалер? Он уверяет, что защитит ее?

Что он за нее вписался, конечно, хорошо, но я чувствовал: дело не только в этом. Но пока гадать бессмысленно, остается ждать новостей. В идеале мне надо поговорить с ним, ведь мама многих вещей не понимает. Вот только будет ли у меня время в промежутке между моментом, когда он уйдет от мамы, и продажей акций?

Ответ я получил раньше, чем рассчитывал. Василий Алексеевич, оставив маму в спальне, обозначился в проеме двери, уперев руки в боки.

— Доброго вечора, парни, — поприветствовал нас он с сильным южным акцентом, кивнул в мою сторону. — Ты — Павел, который бизнесмен?

— Можно и так сказать, — насторожился я. — Приятно познакомиться.

Я протянул руку, но жать ее Василий Алексеич не стал:

— Где ты так ладони ободрал?

— С мопеда упал, — улыбнулся я.

— А ты — Борис, художник, — констатировал он.

— Типа да, — кивнул Боря и посмотрел на меня, в его взгляде читался вопрос.

— У меня разговор к Павлу, — сказал гость, поставил стул спинкой к столу, оседлал его.

— Выйди, пожалуйста, — попросил я Бориса, тот кивнул и испарился.

— Слушаю. — Я повернул голову к Василию Алексеичу.

Тот уставился на меня, сморщив лоб и сжав челюсти — очевидно, стараясь устрашить своим грозным видом, а мне было… странно, что ли, наблюдать, как человек, будто ощетинившийся кот, пытается напугать меня своим видом.

— У вас ко мне какие-то претензии? — прямо спросил я, подвигая к себе часы.

Он мотнул головой.

— Не совсем. Ты, вот, в нового русского играешь, а мама твоя… Она в опасности, в настоящей, из-за твоих игр! Вот дались тебе те акции? Это же воздух! Пшик! Зачем маму подставляешь?