— Прочь отсюда, бестолочи! — заорал Стас, откровенно зверея. — Или всех к ректору потащу!

Вероника закрыла глаза. То, что Стас на ее стороне, здорово, но он не поможет ей за сутки переписать шесть работ…

Хлопнула дверь. Стас ругнулся напоследок и вернулся к совершенно убитой студентке.

— Белозерова, соберись, — скомандовал преподаватель. — Нет ничего непоправимого.

— Точно? — робко, не веря в свое спасение, спросила Вероника.

— Точно! — уверил Стас. — Скотч и лак для волос имеются?

Девушка закивала. Канцелярские кнопки, скрепки, лак для волос, скотч — предметы, которые именно Стас приучил носить с собой в довесок к «общей комплектации» художника, включающей кисти, краски, ластик, карандаши, мастихин, шпатель, растворитель…

Холсты скрепили скотчем изнутри, аккуратно сводя края по срезам. Стас самолично подкорректировал каждую картину снаружи: у Вероники дрожали пальцы, держать кисть было выше ее сил. В конце щедро обрызгали лаком. Трагедия отменялась…

— Успокоилась? — спросил Стас. В руках у него уже были не палитра с кистью, а большая красная чашка с чаем.

— Вроде бы, — ответила Вероника. — Спасибо…

Они работали над эдакой кустарной реставрацией весь световой день. Было, за что благодарить…

— Да не за что, — отмахнулся преподаватель. — Но ведь это неспроста сделано было. Кто-то шибко на тебя зол. Или завидует.

Вероника отвела взгляд.

— Белозерова, — более строго продолжил Стас. — Ты моя лучшая студентка, и всем известно мое к тебе отношение. Но дело не в этом. Я тебя отмечаю три года — а работы начали резать только сейчас. Мне кажется, проблема в том, что ты не доверяешь людям. Не любишь их. Отталкиваешь. Это отражается и в живописи: вспомни лицо мальчика в шлеме? Многие художники имели свой творческий пунктик, так, Айвазовский писал пейзажи по памяти, Рейсдаль почти не включал в свои работы живое. Но ты… Ты не чувствуешь людей. И никакая техника этого не исправит. Если ты не изменишься, не научишься открывать душу, то останешься на всю жизнь посредственным художником, знаешь, таким технарем от живописи. Оно тебе надо?

— Стас… Ой, Станислав Анатольевич…

— По имени зови уж, что, я не знаю, как вы меня называете? — мужчина улыбнулся.

— Ладно, Стас, я…

Начав говорить, Вероника словно сломала внутри себя какую-то перегородку. Она говорила и говорила, убеждая себя, что Стас — не враг, он не такой, как все, он поймет…

Она рассказывала о семье, о любящих родителях. Об отце, враче-гинекологе, сумевшего открыть свою клинику, и помогшему сотням женщин. О матери, семнадцать лет отработавшей в школе учительницей младших классов. Об их поддержке, заботе… Замявшись, не скрывая катящихся по щекам слез, рассказала и про аварию, в которой они погибли. Они ехали в Псков, на конференцию, отец зачем-то зазвал с собой маму и предпочел машину другим видам транспорта. Он водил аккуратно, но от фуры, которую занесло на обледенелой дороге, это не спасло. Как ей сказали потом: произошла некая техническая неисправность, водитель фуры был трезв, а значит, его нельзя винить… О том, как все жалели «бедную девочку», гладили по волосам и норовили оттяпать кусок от отцовской клиники. О многом, многом другом…