У меня пару раз бывало такое, помню. Один раз вышел на сигнал машины. Жена устала ждать, пока я соберу все грибы, и пару раз нажала на клаксон. Мобильных телефонов у нас тогда ещё не появилось, а шума проезжавших по гравийке машин я в лесу почему-то не слышал. Второй раз мы были с ней вместе. Часа три кружили, выходя на одну и ту же старую ёлку с обломанной вершиной. Начинало темнеть, жена волновалась, хоть и не подавала виду. Я предложил, больше в шутку, сделать так, как учила меня давным-давно мама: натянуть куртку, вывернув наизнанку, задом наперёд. Она говорила тогда, тоже, кажется, в шутку, что лешак посмеётся над убогим, да и отпустит. Через минут десять вышли к полю за деревней. Но куртки сняли и вывернули обратно, только когда уже дома́ увидели. Тогда ранняя осень была, теплее ещё, светало раньше, темнело позже.
Думал я об этом, сидя снова на крыше княжьего терема. На этот раз — на самом коньке, откуда вид открывался на весь Полоцк, который, если со Всеславовой памятью прежней сравнивать, разросся уже больше, чем впятеро.
С севера, с Поло́ты, доносились мерные удары. Те франкские мастера, что научили наших класть «каталонские горны», почтенных прадедушек мартенов и доменных печей, поделились и секретом водяного молота. Теперь ку́зни работали круглосуточно, вода не уставала поднимать и опускать здоровенные железяки.
Пилораму, которая из нового, сваренного Свеном, железа получила зубастые полотна, которые, кажется, вовсе не тупились по сравнению с первыми плохонькими образцами, «заводили» только на свету́. Не от того, что визг пил мешал спать — ни огромных дисков фрезы, ни электричества в нужных объёмах, ни бензина-солярки, как и двигателей для них, у нас пока не было. Но при работе впотьмах, как учила леденящая душу техника безопасности, катастрофически рос травматизм на производстве. И если дисковые пи́лы моего времени отмахивали с одинаковой лёгкостью пальцы, ру́ки и но́ги, вжик — и нету, то эти больше рвали и жевали. Одного бедолагу примчали под колокольный набат на «скорой неотложной» лошади. Белый от боли, мокрый от пота, он вынул из-за пазухи ладонь. Правую. Левой. Культя на уровне правого локтя, обмотанная тряпкой, хорошо хоть чистой, того и гляди должна была начать капать красным на пол, несмотря на то, что накручено там было прилично.
— Батюшка-князь, окажи милость, пришей! — как портного, но очень вежливо попросил раненый. И протянул мне обе руки, по-прежнему держа одну, отгрызенную пилой, в другой.
Мы с ребятами-ассистентами и Лесей бились бы с ним долго, сшивая ткани поочерёдно. Если бы руку отрезала циркулярка. А так — парни почистили рану от остатков локтевой и лучевой костей и собрали аккуратную культю, я почти и не подсказывал. Нельзя приживить кусок ладони, пусть и довольно большой, к плечевой кости. Как говорил один профессор из Академии имени Кирова: «нет, можно и хрен на лоб пришить. Но зачем?».