Вот оно. Корнев почувствовал, как стягивается петля. Всё, что спасало людей — его знание, его умение, — здесь, на этом столе, под этой лампой, оборачивалось уликой. Слишком хорош. Слишком много умеет. Слишком не отсюда.

Юлить было нельзя — Лагода видел ложь, это читалось. Прибедняться — нельзя, бойцы уже всё рассказали. Оставалось одно — то, чего не подделать.

— Товарищ капитан, — сказал Корнев, глядя в сверлящие глаза. — Я не докажу вам словами, что свой. Документов нет, память отшибло, умения мои кажутся вам подозрительными. Я понимаю. На моём месте вы бы тоже не верили. — Он положил руки на стол ладонями вниз. — Поэтому предлагаю не слова. Дайте мне раненых. Самых тяжёлых, безнадёжных, сколько есть. И смотрите сами, своими глазами. Диверсант умеет убивать. Я умею обратное. Этому в разведшколе за месяц не научишь. Посмотрите, как я работаю, — и решайте, кто я.

Лагода молчал, изучая его. В тишине было слышно, как за стеной, в санчасти, кто-то стонет, — раненых везли и везли, бои шли всё ближе.

— Гордеев про вас знаете что сказал? — проговорил наконец Лагода, и в голосе мелькнуло что-то почти человеческое. — Я записал дословно, любопытства ради. — Он заглянул в бумагу. — «Этот человек на вес золота. Если вы его, товарищ капитан, шлёпнете, то вы дурак и враг». — Лагода поднял бровь. — Мне в жизни так в лицо не говорили. Особенно — про меня и стенку, в одном предложении.

— Гордеев прямой человек, — сказал Корнев.

— Сибиряк, — кивнул Лагода. — Прямой до глупости. — Он встал, прошёлся по избе, остановился у тёмного окна, за которым громыхало. Думал. Корнев ждал, не торопя, как ждут решения, от которого зависит всё.

— Хорошо, — сказал Лагода, не оборачиваясь. — Будь по-вашему, Корнев. Раненых я вам обеспечу — их, к несчастью, в избытке. И смотреть буду сам. — Он повернулся, и в глазах не было ни тепла, ни вражды — холодный, честный интерес следователя. — Но запомните. Если вы тот, кем я вас подозреваю, — наган у меня всегда под рукой, и я не промахиваюсь. А если тот, за кого Гордеев голову кладёт, — что ж, дивизии нужны хирурги. Так что работайте. Я смотрю.

Он надел фуражку.

— Идёмте. Раненых много. Война, Корнев, удобный экзаменатор — заваливает работой и не даёт сжульничать. Посмотрим, какой вы врач.

* * *

Трое суток Лагода сидел в углу операционной палатки дивизионного медсанбата и смотрел.

Корнев работал так, как не работал, может быть, никогда, — потому что от каждого его движения зависела теперь не только жизнь раненого, но и его собственная. Бои под этим безымянным городком шли тяжёлые, немец давил к Москве, и раненых везли потоком — больше, чем медсанбат мог принять. И в этот поток Корнев вошёл, как входил в большую катастрофу в приёмном: холодно, быстро, по системе.