— Почему?
— Потому что свои, — сказал Корнев. — К немцу подойти — он чужой, его ждёшь. А к своим выйти из немецкого тыла — они тебя первого и положат, не разобрав. В темноте, на нервах. Со страху. — Он помолчал. — Надо так выйти, чтоб успели разобрать, что мы свои. Иначе пройти сто двадцать вёрст, чтоб лечь от своей же пули за сто шагов до окопа.
— Весело у тебя в будущем учат, доктор, — проворчал Гордеев. — Сплошь утешение. — Он поднялся. — Ну, выводи нас, всезнающий. Последний переход.
Глава 7 Особый отдел
Передовая открылась на рассвете — рекой.
Небольшая речка, схваченная по краям ледком, текла в низких берегах, и за ней, на восточном берегу, были свои. Корнев это знал по всему: по характеру окопов на той стороне, по русским пулемётным точкам, по тому, как ложились мины — немецкие с запада, наши с востока, и нейтральная полоса, голая, простреливаемая, лежала по обоим берегам реки. А на западном берегу, в кустах, в овраге, затаились они, семеро, дойдя наконец до края немецкого мира — и упёршись в самое опасное место за весь путь.
Двести метров открытого пространства. Река. И свои, которые в предрассветной мгле увидят движущиеся фигуры со стороны немцев — и ударят, не спрашивая.
— Днём не пройти, — сказал Гордеев, изучая местность охотничьим глазом. — Простреливается всё, и наши, и немцы положат. Ночью — наши со страху срежут. Хоть ложись да помирай у самого порога.
— Не помирать, — сказал Корнев. — Думать. — Он смотрел на тот берег, на русские окопы, и в голове складывалось. — Пойдём в предутренний туман, перед самым светом, когда стрелкам хуже всего видно и нервы у них на исходе после ночи. Пойдём медленно, в полный рост, с поднятыми руками, и будем кричать. По-русски. Громко. Так, как ни один немец не сумеет и ни один диверсант не рискнёт. Материться будем, Степан Игнатьич. От души. На том берегу поймут — свои идут. Свои так орут, что не подделать.
Гордеев медленно усмехнулся:
— А ведь верно, доктор. Это по-нашему. На том и стоим. — Он оглядел своих. — Раненых посерёдке. Оружие — на виду, стволом вниз, чтоб видели — не таимся. По моей команде. И орать, славяне. Всё, что на душе. Громче немецкой мины.
Они дождались тумана. Перед самым рассветом река задымилась белым, и берег утонул в молоке, и Гордеев сказал: «С богом. Пошли». И семеро поднялись из оврага в полный рост и пошли через нейтральную полосу к своим, ведя раненых, подняв руки, держа оружие стволами в землю.
И Гордеев заорал. Зычно, на весь туман, надсадно, и в крике его было столько русского, столько окопного, столько ни с чем не спутываемого своего, что Корнев, шедший рядом и оравший вместе со всеми, понял: дойдёт. Они орали, что свои, что окруженцы, что не стреляйте, братцы, свои идут, и Гордеев крыл при этом немца, и судьбу, и туман такими словами, какие действительно не выучить ни в одной разведшколе мира.