С того берега молчали. Долго — целую вечность, шаг за шагом по простреливаемому полю. Корнев ждал очереди каждую секунду. Потом из тумана, с восточного берега, хрипло, недоверчиво, по-русски крикнули:

— Стой! Кто такие⁈ По одному! Руки вверх держи, иди на голос!

— Свои!!! — заревели все семеро разом, и кто-то засмеялся, и кто-то заплакал на ходу. — Окруженцы! Из-под Вязьмы!

Они перешли реку по ледяной воде, по грудь, держа раненых над водой, и выбрались на восточный берег, на свой берег, и руки своих — чужих, незнакомых, но своих — хватали их, втягивали в окопы, в траншею, под бруствер. Корнев ввалился в окоп, мокрый, обледенелый, и сидел на дне траншеи, и не верил. Сто двадцать вёрст. Две недели. Богородицкое поле, болото, Майнхард, мороз, Сашка из Тулы. И вот — свои.

Он вывел шестерых. Из армии. Из десятков тысяч.

Он не успел даже отдышаться. Над ним, в светлеющем небе, склонилось незнакомое лицо — командир в маскхалате, с настороженными глазами, а за ним — двое с другими, не армейскими петлицами, и Корнев узнал их раньше, чем разглядел.

— Вышли, значит, из окружения, — сказал один из них, не армейский, негромко и без всякой радости. — С оружием, гляди-ка. И в обмундировании чудном. — Он оглядел Корнева с головы до ног. — Ну, пойдём, потолкуем, кто вы такие и откуда. Особый отдел вас давно дожидается.

Свои. Корнев устало прикрыл глаза. Самое трудное, как всегда, начиналось не там, где ждёшь.

* * *

Их разделили сразу. Раненых — связиста, Кочергина, Нину с её рукой — в санчасть. Остальных, по одному, в избу на краю прифронтовой деревни, под охрану. Окруженец — человек подозрительный по определению: где был, как вышел, кого видел, не завербован ли. Время было страшное, немец под Москвой, и проверяли жёстко. Корнев это знал и не винил их. Но легче от этого не было.

Его вызвали последним.

За столом в избе сидел человек в форме НКВД — капитан, лет тридцати пяти, худое умное лицо, очень внимательные, очень спокойные глаза. На столе — чистый лист, лампа и наган. Капитан не играл наганом, не давил — просто положил, как кладут пресс-папье. От этого было неуютнее, чем от крика.

— Лагода. Капитан госбезопасности. — Он не предложил сесть, но и не запретил. Корнев сел. — Фамилия, имя, год, должность.

— Корнев Максим Андреевич. — Год Корнев назвал заранее обкатанный, чтобы выходило тридцать шесть. — Военврач. Хирург.

— Часть?

— Медсанбат. Номер не помню — контузия в начале октября, под Вязьмой. Разбомбило, вышел из окружения.

Лагода записывал ровным почерком, не поднимая глаз.

— Контузия, — повторил он. — Ничего не помните. Удобно. — Он отложил перо. — А вот старшина Гордеев и бойцы показывают другое, Корнев. Показывают складно и в один голос — что вы врач, каких они не видели. Что вы из них чуть не роту вывели оттуда, откуда не вышел никто. Что вы пленного немца допрашивали по-немецки. Что бронетранспортёр сожгли с засады. Что прорыв полковнику перекраивали. — Он поднял наконец глаза, и они были как два сверла. — Это очень много для контуженого военврача, потерявшего память и часть. Не находите?