Мужчина чуть сильнее сжал её ладонь, обворожительно ухмыльнувшись.
— Нет, мы можем закончить сами, а ты должно быть проголодалась. Ступай, мы присоединимся, как закончим.
Кали поклонилась, подхватив корзинку с продуктами, и направилась по уже знакомой тропе в соседний дом, который, похоже, вот-вот станет и её тёплым, уютным прибежищем.
Улыбка не сходила с лица, а руки сами собой раскладывали по полочкам покупки: овощи, фрукты, остаток завтрака, кухонная утварь, попутно подкинув в печку дров — и вот по кухоньке разлилось мягкое, живое тепло.
Кали кружилась, немного пританцовывая и напевая себе под нос, казалось бы, давно забытую песню, но та сама собой вырвалась откуда-то из потёмков сознания, а каждый шаг отзывался в груди лёгким стуком деревянных половиц.
Девушка достала чугунную сковороду, протерев её от пыли до тусклого блеска, и принялась за дело. И хотя на кухне в казематах тюрьмы её к готовке не подпускали — бесконечные часы наблюдений за поварами, очевидно, что не прошли зря. Кали умело нашинковала лук, тонкими полукольцами, затем морковь, следом на сковороду отправились и ломтики картофеля. Овощи подрумянивались с напевным шкворчанием, наполняя комнату ароматами, от которых у Кали кружилась голова — даже не совсем от голода, хотя живот уже и начинал жалобно урчать, а скорее от счастья, такого простого и такого непривычного.
Время от времени она останавливалась, чтобы перевести дух и просто постоять, послушать, как дом отвечает ей: потрескиванием дров, едва слышным тиканьем настенных часов, и переливной симфонией почти приготовленной еды.
Мясо девушка потушила с пряными травами, которые в последний момент ухватила на рынке, и в их непривычном для неё запахе было что-то отдалённо напоминавшее детство, когда вокруг всё сверкало, а еда не была сухой и пресной.
Когда, наконец, всё было готово, кухня наполнилась густым, уютным духом, и Кали на секунду замерла, вдыхая его, стараясь сохранить этот удивительный миг навсегда.
Она нашла что‑то похожее на скатерть — светлое льняное полотно, чуть потёртое по краям, но чистое и пахнущее сушёной лавандой. Расстелила его на столе, расставила тарелки, чашки и положила рядом ложки, выточенные из светлого дерева. Получилось просто, но так по‑домашнему, что у Кали снова защипало в глазах — от тихой, тёплой радости.
Она сервировала стол на троих, Моркет с Гарретом должны были вот-вот спуститься. Точнее, она так думала, но время шло, а на пороге никого не было. И тихий, настойчивый голод постепенно брал верх над разумом. Она смотрела на свою порцию, на пар, поднимавшийся от тарелки, вдыхая аромат, сжимавший всё нутро, и, наконец, сдалась.