Они заорали. Разом, все семнадцать, хватаясь за глаза, за лица, с которых стекала кровь. Песок резал кожу, забивался в нос, в рот. Кто-то попытался броситься на меня, но вихрь быстро поставил его на колени, а потом отправил обратно к стене. Кто-то кинулся к стенам, надеясь укрыться, и врезался в вёдра. Два из них опрокинулись, и содержимое хлынуло на пол, смешиваясь с грязью. Вонь стала такой нестерпимой, что сложно было не поморщиться.

— Кто-то сегодня будет вылизывать пол… — пробормотал я.

Сквозь вопли и проклятия уголовников я услышал в коридоре топот… И немедленно отпустил шёпот. Вихрь опал, песок осыпался на пол. Уголовники, покрытые порезами, с ужасом смотрели на меня, вжимаясь спинами в стены. Военные, наоборот, оживились, но благоразумно молчали.

К решётке подбежали трое тюремщиков. Один вцепился в прутья, оглядел камеру и заорал:

— Что за крики⁈ Кому зубы выбить⁈ Что у вас происходит, а⁈

Из камеры напротив тут же завопили:

— Вы кого привели⁈ Он шептун! Ополоумели шептуна в общую камеру сажать⁈

Кстати, я успел обернуться и запомнить урода, который сейчас рот открыл.

Тюремщик тоже развернулся к кричавшим:

— Заткнись! Нет тут никакого шептуна! Наёмник это!

— Есть! Мы видели! Он вихрь поднял! Прямо из грязи! — закричал ещё один правдоруб и заткнулся, поймав мой заинтересованный взгляд и добрую улыбку.

Вот не понимаю, чего они возмущаются? Сами же просили пожёстче. Ну и вот, прямо как заказывали.

— Сказал, заткнись! — тюремщик ударил дубинкой по решётке. — Ещё один звук, придём и всем подряд кости ломать будем! Поняли⁈

В камере напротив притихли. Тюремщик повернулся ко мне, а я, наоборот, отвернулся, разглядывая свою камеру и разгром, который учинил. Дубинка просунулась сквозь прутья и чувствительно ткнула в мою спину.

— А ты, — процедил тюремщик, — сел и не отсвечивай. Понял?

Я сдвинулся ровно настолько, чтобы этот умник не мог снова меня ткнуть. И продолжил стоять, но теперь повернулся к нему лицом. Тюремщик что-то забурчал себе под нос, однако нарываться не стал.

Постояли мы так ещё где-то сотню ударов сердца, и тюремщики-таки отправились восвояси. А я дождался, когда они уйдут подальше, и поднял в нашей камере одного песчаного воина — на большее грязи не хватило.

После чего подошёл к решётке, посмотрел на камеру напротив и улыбнулся.

Там кто-то начал жалобно подвывать. А потом уже поскуливать начали все, когда грязь в их камере сформировалась в фигуру «нашёптыша» в чёрных доспехах и с топором.

— А тех двоих стукачей, которые рты открыли и тюремщикам начали лить, найдите и окуните пару раз в вёдра… — озвучил я «соседям» напротив, причём очень добрым голосом. — А кто ещё додумается пасть свою распахнуть, больше её не закроет. Это я вам обещаю.