А после — жмётся ко мне доверчиво, ногу забрасывает. Обдаёт своим теплом.
Блядь.
Всё в ней бесит. Прикрываю глаза. Стараюсь абстрагироваться. Дышу медленно. Считаю. Один. Два. Три.
Сон тянет, как воронка. Мягко. Густо. Падаю в него, будто в бездну.
И вдруг — раздаётся пронзительный женский крик.
Кто-то хватается за плечи. Жёстко. Резко. Встряхивает. Я дёргаюсь, будто меня вытащили из ледяной воды.
— Тамила, блядь!
Сквозь вату доносится рычание. Мужской голос. Громкий. Грубый. Реальность не сразу складывается.
Веки тяжёлые. Я распахиваю глаза, моргаю. Всё плывёт. Комната незнакомая. Потолок чужой. Тьма давит.
Я не понимаю, где я. Внутри — паника. Мелкая, колючая, цепляется за рёбра.
Прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится, как бешеное. Бьётся так, будто хочет вырваться наружу.
Пижама прилипла к телу, влажная. Кожа липнет к ткани, волосы к шее. В груди — боль, тупая, словно пробитая.
Моргаю ещё раз. Постепенно тьма отступает, и я различаю очертания фигуры перед собой.
Высокий силуэт. Широкие плечи. Опущенные руки. И взгляд тяжёлый.
Мансур.
У него чуть взъерошенные волосы. Словно только что проснулся. Он сейчас какой-то мирный. Непривычно спокойный.
В этом молчании, в этом взгляде — что-то почти человеческое.
Если не считать оружие в его руке.
— Что такое? — сглатываю, горло саднит. — Зачем… Зачем тебе пистолет?
— Потому что кто-то орал на весь дом, — зло цедит он.
— Ой… Я? Мне просто… Кошмар приснился.
— Что за кошмар такой, что ты орёшь так, словно тебя режут?
Я сжимаюсь от его вопроса, грудь сдавливает, и всё внутри снова вспыхивает той паникой, от которой только начала отходить.
Я неуверенно поднимаюсь с кровати. Ноги ватные, но держат. Пальцами оттягиваю тонкую ткань пижамы от живота — она прилипла к коже, влажная, противная.
Душно. Хочется вырваться из неё, выскользнуть, сбросить с себя этот липкий кошмар как змеиную шкуру.
— Не помню, — выдыхаю я и отвожу взгляд. — Прости. Я не хотела будить. Иногда… Иногда мне снятся кошмары.
Шаг за шагом отхожу к окну. Распахиваю раму. В лицо бьёт прохладный, терпкий ночной воздух.
Я делаю глубокий вдох. С каждой тягой воздуха в лёгкие возвращается ощущение тела.
— И почему у меня ощущение, что ты пиздишь? — чеканит Мансур.
— Это уже твоё хроническое недоверие, — отвечаю тихо. — Так зачем тебе пистолет?
— Хроническая настороженность. Даже сквозь сон тело действует на инстинктах.
— Ты… Ты проснулся от моего крика и сразу за пистолет схватился?
Я смотрю на него — сонного, растрёпанного, с оружием в руке. И внутри всё холодеет.
В каком же мире он живёт? Где даже крик — это уже угроза. Где нельзя проснуться без ствола под рукой.