Мансуром затягивается сигарой. Небрежно откинутся на спинку, рука на бедре — на моём бедре — крепко, цепко, будто ввинчивается пальцами под кожу.
Дым поднимается в воздух медленно, змеёй. Свет скользит по его лицу.
— Ты запомнила тех, кто сидел со мной? — спрашивает Мансур. — Хорошо запомнила?
— Да.
— Если ты хоть слово расскажешь из услышанного — они спросят с меня. За утечку. Поняла?
— Конечно. Но…
— Но, кроме того, мы друзья. И первым делом они доставят тебя ко мне. Чтобы я с тобой разбирался. Чтобы я сам решал, как наказать. Потому что так заведено. Только что добавилось три человека, которые будут тебя искать, если ты сбежишь, Мили.
Всё тело покрывает липкий, тягучий ужас. У меня внутри что-то схлопывается. Сердце делает кульбит, как на американских горках, а потом резко — вниз.
Я дёргаюсь, инстинктивно, как от ожога — но тут же ладонь Мансура сильнее сжимает моё бедро.
С силой. Жёстко. Пальцы вдавливаются в плоть, как будто хотят оставить следы.
Жар ударяет в живот. И это не нормально, это не должно быть — но от этой хватки меня бросает в дрожь.
— Не дёргайся, — предупреждает он.
— Я не... — я сглатываю, прокручивая в голове хоть какую-то отговорку. — Тут просто… Очень душно. И всё прокурено. Тут духота, да. А у меня давление низкое. Если я не выйду на воздух, я в обморок упаду. У меня такое бывает. Реально. У меня даже справка где-то была. Мне, правда, нужно выйти. Иначе — хлоп, и я уже валяюсь. Ты же не хочешь, чтобы я тут на ковёр навернулась, да?
Мансур смотрит на меня, не мигая. А я смотрю на него — как кролик на удава.
Мои слова вызывают у него лишь ленивое хмыканье. А у меня в животе всё скручивается от тревоги.
— Ты обязан меня отпустить на воздух, — повторяю чуть громче.
— Обязан? — цедит он.
— Да! Ты же не хочешь, чтобы твои друзья наблюдали мой припадок? И… И мне кажется, они не до конца в курсе, что между нами происходит. Ты же не хочешь, чтобы они подумали, что ты меня пытаешь. Зачем тебе это? Зачем тебе портить впечатление? И потом — что плохого в том, чтобы выйти на свежий воздух? Всего на минутку. Я ведь не сбегу…
Вру. Сбегу. Обязательно сбегу, если увижу хоть тень шанса.
Но Мансуру, кажется, плевать на всё сказанное. Он слушает будто фоновую музыку.
С таким выражением, будто я сейчас читаю стишок на утреннике, а он милостиво позволяет.
Ни капли реакции. Только на губах появляется эта его характерная холодная усмешка.
— Ну? — выдыхаю с замиранием.
И тут его пальцы — мерзавец! — сильнее сжимают моё бедро. Проклятый край трусиков задевает костяшками, будто невзначай, а у меня внутри всё сжимается в тугой, неприличный узел.