Господи, зачем я это сказала?

Зачем, зачем, зачем?!

Откуда во мне это нервное желание шутить там, где нужно молчать?

Я чувствую, как мышцы сводит от напряжения, пальцы дрожат. Глупая. Безоружная. Сижу здесь, как птица в руках у хищника, и сама же провоцирую его.

Мансур хмыкает. Его пальцы сжимаются на моём бедре. Скользят к внутренней стороне, вызывая пульсацию.

Внутри поднимается тревожное, липкое ощущение. Сердце в груди будто перестаёт биться, а потом снова грохочет.

Но я хочу получить от него хоть какое-то слово, чёткий знак. Любая ясность лучше бесконечных догадок.

Лучше пугающей неизвестности, где фантазии рисуют картины ещё страшнее правды.

Я пытаюсь зацепить за что-нибудь, хоть маленькую ниточку информации.

Если он скажет «неделя», хоть как-то можно сообразить, выжить; если «навсегда» — тогда нужно драться по-другому.

Это опасная игра. Я чувствую это в каждой мышце — каждое слово может обернуться топором.

Но мне нужно знать срок! Нужно понимать, когда я смогу вернуться к…

— Опасная тактика, — говорит Мансур спокойно. — Лучше не зли меня, девочка.

— Я не злюсь, — сиплю я. — Просто я не понимаю. Мне нужно знать хоть что-то. Сколько ты собираешься держать меня здесь? Мне нужно вернуться.

— Чего не понимаешь? Ты ещё не дошла до сути? Я решу сам, когда закончится этот спектакль. Не выпущу, пока сам не решу.

Его слова — как приговор: коротко, просто и окончательно. Он не расписывает план, не даёт расписания.

Меня охватывает паника, горячая и тупая. Внутри всё будто натянуто до предела.

— Пожалуйста, — говорю тихо. — Даже один ориентир. День, неделя… Я должна планировать. Люди ждут меня. Если ты хочешь, чтобы я осталась — скажи это. Но скажи честно.

Его глаза задерживаются на мне. По ним легко читать: он оценил, взвесил, и ему нет дела до моей просьбы.

И в этом безразличии столько власти, что мне становится ещё хуже. Наконец он отводит взгляд и произносит медленно, без спешки:

— Слушай внимательно. Я не даю расписаний. Я не работаю по часам. Ты будешь здесь, пока я сам не решу, что так должно быть иначе. Поняла?

Словно холодной ладонью похолодело всё внутри. Ответ — короткий, окончательный.

Не слово «навсегда», но смысл тот же: в его руках теперь не только моё тело, но и мой счётчик времени. Нет календаря, нет рамок, только его воля.

Я ощущаю, как моя надежда горит и гаснет. Вместо этого остаётся стальной фактичный ужас.

И в этот момент страх постепенно уступает место холодной гидре рациональности: если я не могу изменить условия — надо менять стратегию.

Если Мансур не даст сроков — нужно взять их по частям: информацию о паттернах охраны, о распорядке, о слабых местах в его доме.