«Висеть» над городом Владивостоком мне и раньше приходилось, но не над Владивостоком одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Одновременно, и очень скромным и очень необычным выглядел наш город. Дома, взбирающиеся на сопки и цепляющиеся за дороги, смотрелись сверху, как ягода облепиха, плотно прилегающая к веткам.
Хм! Если взять какой-нибудь один район. А если подняться ещё выше, — километров на десять, то город начинал напоминать изъеденную червячком-древоточцем древесину, когда сорвёшь с неё кору. Очень затейливые ходы-дороги. Теперь домов было значительно меньше, чем тогда, когда я висел над городом в двухтысячных годах. Тогда личинка древоточца в лице человека «сожрала», практически, всё свободное пространство, забравшись на самые вершины сопок, которые сейчас стояли, горделиво поднимая головы и глядя на дело рук человеческих.
Почему я висел над «своим» Владивостоком, а не над Лондоном, Парижем, или Сиднеем с Сингапуром? Хм! Потому, что я придумал, как «легализоваться» в СССР. Путём подмены реального жителя мной. Так иногда делали разведки мира, когда не было легенды или не хотелось долго возиться с ней, а дело не требовало игры в долгую.
Подыскивали гомосексуальный объект, входили к нему в доверие и забирали биографию. Хм… Но у меня был другой случай. Однако тоже не из приятных, да-а-а…
Вспомнилось мне, что был у меня в детстве знакомый, который жил в том же доме на улице Патриса-Лумумбы, пятьдесят девять, что и мы с родителями. И этот мальчишка вдруг как-то исчез. А потом я узнал, что он заболел и… умер. В больнице. Когда я узнал, это для меня был шок. Мы с ним даже не дружили. Мальчишка был несколько, э-э-э, не то, чтобы дебиловатым, но был крупным и у него постоянно текли из носа сопли. И он был очень спокойным и каким-то немного заторможенным. Звали его Паша. Он был старше меня на два года, но я самоуверенно заявлял отцу, что если надо будет, «я ему дам». Отец недоверчиво подначивал меня. Любил он это дело, а я не любил. И как-то мы, действительно подрались с Пашкой, и я ему, действительно, «надавал», но скорее всего, потому, что Пашка просто не хотел драться.
Я вспомнил, как убивались Пашкины родители и как они съехали из нашего дома. Я тогда не понимал причины, и только когда они уехали, я как-то узнал, что Пашка «просто заболел и умер», как сказала какая-то тётка-соседка.
И вот я, вспоминая своё детство, вспомнил это событие, и вдруг подумал, почему бы не оставить Пашкиным родителям сына. Они были неплохими людьми. Такими же, кстати, спокойными, как и их Пашка.