Я лежала, уставившись в знакомую трещину на потолке нашей с Ларой комнаты, и слушала щебет птиц. Ее кровать, стоявшая зеркально моей, была застелена. Белоснежное свадебное покрывало, вышитое золотыми нитями руками нашей бабушки, лежало нетронутым, идеальным холмом.
— Лара? — мой голос прозвучал сипло, сорвавшись на шепот.
Никто не отозвался. Села, и холодок под кожей превратился в ледяную реку. Я помнила, как вчера вечером она стояла у окна, кутаясь в шаль, хотя ночь была душной.
— Ты же за меня порадуешься, да, сестра? — спросила она, не оборачиваясь. Ее голос был странно плоским, без привычной переливчатой нотки насмешки или страха. — Ведь это так важно для семей...
Я, уставшая от целого дня раскладывания по сундукам ее шелков и украшений, лишь вздохнула.
— Конечно. Ты будешь самой красивой невестой в ущелье. Спокойной ночи, Ларочка.
Она не ответила. Я решила, что она обиделась, как это часто бывало, и уснула под мерный скрежет ее ножниц — она будто что-то подрезала, поправляла на своем свадебном платье, которое и так сидело безупречно.
Теперь я смотрела на это платье, а на табурете перед зеркалом лежали наши близняшкины браслеты — два одинаковых, с бирюзой. Мой и ее.
Сердце упало куда-то в пятки, стало тяжелым и холодным, как речной булыжник. Я сорвалась с кровати, подбежала к ее постели, сунула руку под покрывало. Холодная простыня. Ни малейшего тепла.
Тогда увидела конверт. Небольшой, кремовый, прислоненный к нашей общей фотографии в серебряной рамке. На нем одно слово, выведенное ее размашистым, летящим почерком: «Фариде».
Пальцы дрожали, рвали бумагу.
«Сестра. Прости. Я не могу. Я уезжаю. Я люблю другого. Не ищи. Лара».
Буквы заплясали перед глазами. Весь воздух из комнаты выкачали насосом. Стояла, сжимая этот клочок бумаги, и смотрела на распахнутое настежь окно. Занавеска колыхалась в утреннем ветерке, как насмешливый язык. Она сбежала в ночь перед свадьбой. Сбежала, зная, что за этим последует.
Первой пришла мать. Ее шаги были быстрыми, легкими, она несла в руках поднос с хной для последних узоров на ладонях невесты.
— Девушки, проснулись? Пора… — ее голос оборвался на пороге.
Ее взгляд метнулся от меня, стоящей посреди комнаты в простой ночной сорочке с письмом в руке, к идеальной, нетронутой кровати Лары, к платью и открытому окну. Поднос выскользнул из ее пальцев и с оглушительным грохотом разбился о пол. Керамика рассыпалась осколками, темно-красная паста хны брызнула по стенам и моим босым ногам, как кровь.
— Нет… — выдохнула мама. — Нет, нет, НЕТ!
Она бросилась к окну, будто надеясь увидеть там Лару, затем к шкафу, заглянула под кровать. Ее движения были истеричными, резкими. Потом она уставилась на меня.