— Где она? — прошипела мама. Ее красивое лицо исказилось паникой и гневом. — Где твоя сестра, Фарида? Ты знала! Ты должна была знать!
— Я… я спала, — еле выговорила, чувствуя, как по щекам текут предательские, бесполезные слезы. — Она оставила письмо…
Мать вырвала листок из моих рук, пробежала глазами. Цвет окончательно покинул ее лицо.
— О, Боже… О, что же теперь будет… — Она схватилась за голову. — Твой отец… Семья Аслана… Они нас растерзают. Война. Снова война.
Она говорила это не мне, а самой себе, вслух перебирая ужасы, которые теперь обрушатся на наш дом. Наш род. Из-за бегства Лары.
Потом ее взгляд, острый и отчаянный, снова прилип ко мне. Она смотрела на меня, но видела, казалось, не меня, а что-то другое. Идею. Ужасную, спасительную идею. Ее глаза сузились.
— Ты… — прошептала она, делая шаг ко мне. — Ты же её близнец.
Ледяная волна накатила на меня с головой.
— Мама… — попыталась я возразить, но голос пропал.
— Никто не узнает! — перебила она себя уже громче, с каким-то лихорадочным блеском в глазах. — Никто не видел Лару с вечера. Вы одинаковы. Платье… оно ей великовато в талии, ты помнишь, мы ушивали. На тебе оно сядет идеально. Фажда.
Она назвала меня «спасением». Но в ее тоне не было спасения. Был приговор.
— Я не могу, — выдавила, отступая к стене. — Это безумие! Он… Аслан… он сразу поймет!
— Он поймет только то, что семья Ибрагимовых держит слово! — рявкнул из дверного проема отец. Он стоял там, огромный и черный от гнева. В руке он сжимал смятый конверт — должно быть, мама успела сунуть ему письмо. Его лицо было нечеловечески неподвижно, только скула нервно дергалась. — Он поймет, что мы не позволим какой-то девочке-дуре осмеять два рода! Ты наденешь это платье. Ты выйдешь за него. Сегодня!
— Папа, пожалуйста… — мое дыхание превратилось в короткие, хриплые рывки.
— Для тебя ничего не изменится! — крикнула мать, хватая меня за плечи. Ее пальцы впивались в кожу. — Ты живешь в его доме, рожаешь ему детей. Ты спасёшь отца! Спасёшь братьев! Ты хочешь, чтобы из-за прихоти твоей сестры лилась кровь?
В их глазах я уже была не Фаридой. Я была призраком. Заменой. Живой пешкой на большой доске, где цена ошибки — смерть.
Снаружи, во дворе, уже слышались голоса гостей, смех, музыка. Мир праздновал свадьбу, которой не было.
Отец медленно подошел ко мне. Он взял мой подбородок в свои жесткие, тяжелые пальцы и приподнял мое лицо, заставив встретиться с его взглядом. В его глазах не было ни капли отеческой нежности. Только холодная сталь решения.
— Ты сделаешь это, Фарида. Потому что ты моя дочь. Потому что другой дороги у нас нет. Ни у тебя. Ни у меня.