— Встаю! — сонным голосом сказал он и спустил ноги с топчана.

Марк невысок и жилист. Он крепок, как и все, кому приходится с раннего детства таскать ведра с водой и месить тесто. Вытянутое лицо обрамлено отросшими иссиня-черными кудрями. Рот рвется в зевоте, но парень встает, потягиваясь до хруста. Он уже одет. Тут спят в том же, в чем ходят на улице.

Труд пекаря начинался глубокой ночью, и детей поднимали еще до света. Иначе не успеть нипочем. Пока смелешь зерно в муку, пока прогреешь печь, замесишь тесто и напечешь хлебов, уже и полдень. Нужно везти товар на склад, где его примет господин куратор, кровопийца проклятый, чтоб ему пусто было.

— Марк, Лета, Фауста! Хватить бока отлеживать!

— Ага, отлежали прямо! Заспались до полудня, как писцовы дочери.

Старшая сестра тоже отчаянно зевала, протирая глазки кулачками. Она уже девушка взрослая, тринадцать лет стукнуло, замуж вот-вот отдавать. Потому-то в ее словах и поступках чувствуется изрядная рассудительность. Не то что у Фаусты, десятилетней хохотушки и непоседы, которая так и норовит увильнуть от трудов в пекарне. Она и сейчас бессовестно дрыхнет, свернувшись калачиком под куцым одеялком, сшитым из ненужного тряпья.

— Умываться и на молитву, ленивая девка! — мать легонько хлопнула младшую по тощей попке. — Вставай, ну-ка!

— Ну ма-а-ам, — простонала Фауста, но послушно спустила босые ножки с топчана.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… — бездумно повторял Марк вместе со всеми, пялясь на огонек масляной лампы. — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…

Они недавние христиане, крестились всего несколько лет назад. И теперь так проходило каждое их утро. Отец всё ещё приносил жертвы Юпитеру Капитолийскому, почитал ларов, домашних богов, но мать уже уверовала крепко, то и дело поминая Христа. А Марк и вовсе понять не мог, кого ему почитать, и потому на всякий случай почитал всех. Из христианства он по малолетству не понимал ничего, но спорить опасался, предпочитая слушать. Из-за новой веры в Риме столько народу перебили, что никаким варварам не суметь.

Старый раб из пленных алеманов, которому, словно в насмешку, дали имя Спартак, уже принес дрова и вывел из стойла осла. Зерно приготовлено с вечера и взвешено до последнего модия (1). Урок на сегодня — сто пятьдесят хлебов, и для этого ой как поработать нужно. Это потом, когда время и силы останутся, пекарь может и на себя потрудиться. Потому как Рим — это не дворцы и статуи. Рим — это прежде всего хлеб. Когда нет хлеба, в городе кровь рекой льется, а люди превращаются в диких зверей, вмиг позабывших про христианские добродетели. Как-то не до них становится.