Как ни крепился, а слезы все равно непроизвольно брызнули из глаз и не только от боли, но и от обиды тоже, потому что я не мог повлиять на ситуацию и дать сдачи. Зато у мамы этих сил нашлось, наверное, на двоих.

Она сначала попыталась остановить вошедшего в раж старика словами.

— Сударь, как вы смеете обращаться подобным образом с моим сыном!

Уж не знаю, не услышал её старик или просто забил на нее, но он продолжал хлестать меня хворостиной, при этом ещё и приговаривая:

— Я тебя, ублюдок, научу порядку. Ты у меня узнаешь, что такое дисциплина…

Мама, естественно, не осталась сторонним наблюдателем. Она поняла, что её не слышат, и с визгом вцепилась ногтями в лицо старика, начав при этом громко звать какого-то Кузьму на помощь.

Все дальнейшее для меня слилось в какой-то безумный калейдоскоп событий.

Опешивший дед, отдирая руки мамы от лица, пытается от неё отстраниться. Та, в буквальном смысле обезумев, полосует ногтями это самое лицо, забыв обо всем на свете. Откуда-то из-за дома выскакивает здоровенный мужик с топором и несётся к схватке. Из дома выбегают служанки и без малейших сомнений кидаются туда же.

Я, размазывая слезы и забыв про боль в мягком месте, только и успел подумать, что спектакль удался, как все резко закончилось.

Дед вдруг каким-то реально командирским голосом рявкнул:

— Всем стоять!

И что странно, все вдруг замерли, а он уже спокойным голосом спросил:

— Елизавета, ты что тут устроила?

У меня на миг сердце дало сбой, а в голове пронеслось торнадо из мыслей, и главная была такая: не дай бог мама сейчас включит заднюю.

Пронесло. Мама вытянулась в струнку, задрала подбородок и ледяным тоном начала говорить:

— Сударь, потрудитесь объясниться, кто вам позволил так обращаться с моим сыном? Какое вы имели право поднимать на него руку? Как смели вы обзывать его срамными словами?

Дед на удивление не стушевался и, как бы раздумывая, произнес:

— Ишь ты как заговорила. Забыла, кто ты есть? Так и норовишь в мужские дела нос сунуть?

Мама от такой отповеди на секунду онемела, потом ее лицо окаменело, и она перебивая монолог дела, с какой-то яростью буквально выплюнула:

— Вон. Вон из моего дома, — затем она повернулась к мужику с топором. — Кузьма, проводи господина, он уезжает.

На миг она запнулась и, обращаясь уже к деду, добавила:

— Я обязательно напишу Петру Ивановичу и поведаю, как вы обращаетесь с его сыном.

Дед хотел было что-то ответить, но мама не позволила и снова будто выплюнула:

— Вон. Не желаю больше вас видеть и слышать.

Затем она отвернулась от него, подошла ко мне и, подняв на руки, тихо сказала: