С моим появлением спор мгновенно прекратился, и если старик посмотрел на меня как-то даже плотоядно, то женщина тут же вскочила и произнесла:

— Проснулся, сынок? С добрым утром.

Мне даже не по себе стало от ее голоса. Просто в нем слышалось столько любви, радости и счастья, что я почувствовал себя последней сволочью, осознав наконец, что занял тело сына этой любящей матери.

Но организм не позволил мне впасть в рефлексию, и я непроизвольно, без участия разума произнес:

— Писять хочу! Сильно!

Дед хмыкнул и ощерился в улыбке, а мама (а по-другому даже думать не хотелось) стремительно подошла, подхватила меня на руки и понесла обратно в мою спальню. Там поставила меня на ноги и достала из-под кровати горшок. Не такой, как были в моем детстве или у моих детей, а керамический и другой, непривычной формы, но совершенно точно горшок.

Дальше мое тело действовало без участия разума вообще, само уселось и все сделало как надо. Словами не передать, насколько стало легко, и мне даже пофиг уже было на все и вся. Только сейчас понял и до конца воспринял: я живой-здоровый, а остальное все — полная фигня. А потом как-то вдруг в голову полезли другие мысли «Сука, как так? Дима, что за нафиг? Писать хочу! Пипец, дожил. Семьдесят блин лет и писать хочу».

Между тем мама не дала мне впасть в меланхолию. Заворковала, засветилась. Достала из сундука, который я до сих пор не замечал, одежду и стала одевать меня, при этом поглаживая, целуя в макушку и спрашивая:

— Что Ваня хочет на завтрак?

А я чувствовал себя куклой беспомощной, слегка нервничал и неожиданно млел от такого к себе отношения.

При этом отметил, что меня теперь, похоже, зовут Иван и попал я, судя по всему, в прошлое. По крайней мере одежда мамы да и моя тоже на это намекала. Интересно было бы сразу узнать, в какое время угодил, но на самом деле больше меня волновал другой вопрос. Моё поведение и реакции тела. Умом ведь я взрослый мужик, а ничего не могу поделать с этими самыми реакциями. Стоит маме чуть приласкать, пощекотать или даже просто погладить, как начинаю таять, словно мороженное на жаре. Счастливо смеюсь, с удовольствием лезу обниматься и вообще веду себя беззаботно — как дите несмышленое. При этом все ведь осознаю, мыслю ясно и по-взрослому, а поделать ничего не могу. Жесть какая-то.

Все игривое настроение мгновенно исчезло, когда в спальне возник дед. Тело непроизвольно напряглось, да и мама перестала ворковать.

«Во как. Что-то тут не так все радужно, как казалось».

И вошедший дед, как будто подтверждая мелькнувшую мысль, произнес: