— Я и не просила меня развлекать, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, не дрогнул. — Я просила просто знать, что я вам нужна. Не как развлечение. Как человек.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл ко мне, сел рядом на кровать. Его рука легла на мою щеку — горячая, сухая, с запахом табака.
— Нужна, — сказал он. — Очень.
И поцеловал.
Это был не тот поцелуй, который я помнила. Не долгий, не сладкий, не с той нежностью, от которой у меня подкашивались колени. Он был жадным, нервным, почти злым. Его язык ворвался в мой рот без спроса, его руки вцепились мне в бёдра, сжимая, почти до боли.
— Я хочу тебя, — сказал он. — Прямо сейчас.
Я не ответила, хотя внутри всё кричало: «Нет! Не так! Не быстро! Не сейчас!»
Он даже не раздел меня до конца. Задрал сарафан, стянул трусы — одним рывком, грубо, чуть не порвав. Приспустил брюки. Вошёл в меня, даже не сняв рубашку.
Было сухо. Чуть больно. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Он не заметил.
Он двигался быстро, резко, с каким-то отчаянием. Я лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала себя не женщиной — вещью. Инструментом для снятия напряжения. Его глаза были закрыты. Он даже не смотрел на меня.
Через три минуты он кончил. Рвано выдохнул и рухнул рядом.
— Прости, — прошептал он. — Я вымотан.
— Ничего, — сказала я, глядя в стену.
Через минуту он уже спал. Глубоко, тяжело. Я лежала рядом, чувствуя, как из меня вытекает его сперма.
Я встала, пошла в душ. Стояла под горячей водой, смотрела на разводы, стекающие по ногам, и плакала. Не от физической боли — она уже прошла. Я плакала от обиды. От того, что этот мужчина, который боготворил меня под луной, который говорил «ты наша», теперь использовал меня как вагину на ножках.
Я выключила воду, вытерлась, надела халат. Села в кресло у окна и смотрела, как он спит. Во сне он выглядел почти невинным — морщинки разгладились, дыхание ровное. Но я знала, что проснётся он другим.
Утром он ушёл рано. Я слышала, как застегнул ремень, как налил себе кофе, как хлопнула дверь. Даже не попрощался.
На подушке остался запах его одеколона. И больше ничего.
Я продержалась ещё два дня. На седьмой — ровно через неделю после того, как должна была улететь — я поняла: точка. Хватит.
Я сидела на балконе, смотрела на море и подводила итоги.Что я здесь делаю? Чего жду? Что он одумается и прибежит с цветами? Ему не до меня.
Я зашла в номер, открыла ноутбук. Руки дрожали, когда я вводила данные на сайте авиакомпании. Билет — завтра, утром. Эконом-класс. Только ручная кладь.
Я не стала никому писать. Ни Алексею Борисовичу — он даже не зашёл попрощаться. Ни Роману — он так и не вернулся, и его сообщения стали реже: одно за два дня, короткое, сухое«Всё путём».