— Ты чего здесь?

Василий резко повернулся и наткнулся на холодный взгляд худощавой до нездоровья женщины. В обтянувшем тело рабочем сарафане она выглядела несколько воздушно и, как ни странно, привлекательно. Ведь мужчина отлично знал, что находится под тонкой тканью. Слишком хорошо и потому не мог быть беспристрастным.

— Завтра ухожу в Промку, — коротко заявил он.

Светлана неторопливо повернулась к партии детей, что полулежали на специальных гамаках отдельно. Бледные лица вкупе с черными очками на ярком свету делали их внешность странной и несколько гротескной.

— Почему именно туда?

— Есть обстоятельства.

— Опять эти ваши вечные секреты и тайны, — женщина вздохнула и подняла глаза, такие же холодные и тусклые, как «вечные лампы». — Посмотри на этих ребятишек. Разве скажешь, что им скоро десять лет? А ведь через пару месяцев им придется делать довольно взрослую работу, перелопачивать тонны водорослей, помогать в уборке и очистке фильтров, следить за порядком на уровнях и учить младших. Только хватит ли у них на это сил и здоровья?

Она замолчала, безмолвствовал и Фролов. Что он мог ответить? Его привычный в прошлом оптимизм в последнее время то и дело натыкался на вот такой ледяной пессимизм, ставший необычайно популярным на станции. Как будто люди резко потеряли желание выжить и смирились с собственной незавидной участью. Как вирус эти мысли проникали в головы и поселялись там надолго.

— Ты опять была внизу?

— А тебе чего до меня?

— Света, это опасно! Люди Набиева только делают вид, что не замечают ваших незаконных сборищ.

— Знаешь, мне уже все равно. Я поняла, тебя завтра не ждать.

Рот Фролова невольно скривился. Размолвка с любимой женой резала его сердце без ножа.

— Как будто ты бываешь дома.

— А ты! — Светлана внезапно для нее горячо вскинулась. — Где ты был раньше, когда требовался? Где ты был, когда умирал наш сын?

Удар был нечестным и слишком жестоким. Начальник одной из самых важных служб на станции прямо на глазах сгорбился и осунулся. Он думал, что боль со временем утихнет. Но этого так и не произошло. Старая рана никогда до конца не заживает.

— Ты знаешь, где мне пришлось находиться.

— Спасать мир, чужих детей, — саркастичная улыбка тронула тонкие губы женщины. — А что этот мир сделал для тебя? Или для меня? Или для них?

Василий покачал головой, их споры с самого начала был бессмысленными. И с каждым разом становились все ожесточенней.

«Её душа уже отмирает».

Понимать такое было невыносимо больно. Принять еще больней. Неужели боль будет вечной?

«Наверное, и в самом деле стоит принять этот мир таким, каков он есть и будет. Миром умирающего человечества. То, что выйдет потом на поверхность, уже не будем нами!»