Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть — дело неизбежное. Просто умереть сейчас — расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество за пешку. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, часы тикают, и тут его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.

Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огарёвска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно — считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.

Я вновь улёгся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.

Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.

В дверь не постучали — выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.

Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.

— А… Вы чего? — щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.

В ответ получил плюху — крепкую, увесистую.

— Говори, сволочь!

Я помолчал, подождал второй плюхи.

Ждать пришлось недолго.

— Ну!

— Что… Что говорить?

— Ты, сука, всё скажешь. Наших ребят убили, думаешь, обойдется?

К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.

— Ты убил?

— Не… Никого… — проблеял я.

— Врёшь! Ну, сам решил, — и лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и…

— Может и в самом деле не он, — заступился второй. — Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему ещё жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, да мы уйдем.

А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.

— Не бейте… не бейте только… А я скажу, что хотите скажу.

Нажим ножа ослаб.

— Давай, да мы пойдем. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?

— По… Положил?

Нож опять надавил на шею.

— Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму…

— Положил — то есть убил, — сказал хороший полицай.

Не те вопросы задаёте, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.

— Я точно не знаю…

— Говори, что знаешь.

— А вы меня бить не будете?

— Не будем, — и у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.

— Вы только осторожно, он ведь вас слышит, — захныкал я.

В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проём.