Она сделала ещё один шаг, и теперь стояла прямо перед Громом, который инстинктивно вжал голову в плечи.

— Вы рассуждаете о моём праве. О праве быть женой вождя. Но кто вы такие, чтобы судить о моём праве⁈ Вы, которые прятались за чужими спинами? Право не дают. Право берут, силой!

И тут она сделала то, чего я, признаться, не ожидал. Резким движением она сорвала со своей руки тяжёлую кожаную перчатку с металлической накладкой и с силой бросила её на землю, прямо к ногам Грома. Перчатка, шлёпнувшись в грязь, заставила всех вздрогнуть.

— Я, Урсула, дочь клана Кровавого Клыка, по праву крови и стали, требую признать моё право стать женой Объединяющего Вождя! — её голос звенел, как натянутая тетива. — И я вызываю на поединок чести любого, кто считает, что я этого недостойна! Любого! Вождя, воина, мужчину или женщину! Выходите! Или заткнитесь навсегда!

Наступила мёртвая тишина, было слышно только, как трещит костёр и как капли дождя барабанят по кожаным навесам. Все смотрели на перчатку, лежащую в грязи. Это был вызов, брошенный не просто Грому. Это был вызов всей старой системе, всем их традициям и устоям. Она перевела спор из плоскости политики в ту единственную плоскость, которую орки понимали и уважали безоговорочно, в плоскость силы.

Я смотрел на неё и пытался понять её мотивы. Это была не просто вспышка ярости, только холодный, выверенный расчёт. Она понимала, что в словесной дуэли она проиграет этим старым интриганам. И выбрала поле боя, на котором ей не было равных. Она защищала своё право, утверждала его единственным доступным ей способом. И одновременно она снова давала мне выход. Теперь решение должен был принять не я. Решение должен был принять поединок. Она снимала с меня ответственность, принимая весь удар на себя. Была готова умереть, чтобы расчистить мне дорогу. И в этот момент я понял, что скрывалось за её вчерашним вопросом и её безумным танцем. Это была не просто страсть или желание. Это была преданность, абсолютная, фанатичная, доходящая до самопожертвования. И это было куда страшнее и куда ценнее обычной любви.

Вызов, брошенный Урсулой, повис в холодном, влажном воздухе, как топор палача. Никто не решался поднять перчатку. Вожди переглядывались, не зная, как реагировать. Гром, побагровев от ярости и унижения, смотрел на перчатку, лежащую у его ног, как на ядовитую змею. Он, старый интриган, понимал, что проиграл. Он не мог сам принять вызов, старик уже давно был вождём, а не бойцом, и Урсула размазала бы его по площади за полминуты. Но и оставить вызов без ответа означало потерять лицо, признать своё поражение.