Тормоз держал. Колодки стискивали барабан так плотно, что между ними и ноготь бы не пролез, а сам барабан сидел на полумуфте со стороны редуктора, как я и надеялся. А пружины? Пружины были старые, в рыжих пятнах, зато сжаты туго. Раз так, мотор можно было отцепить, и кабина осталась бы висеть на колодках. Шплинт предохранительного пальца на муфте поддался пассатижам легко, а вот сам палец, толстый стальной штырь с шайбой, пришлось выбивать выколоткой, подложив под молоток сложенную рукавицу. Каждый удар отдавался в бетоне глухим «тук», после которого я замирал, слушая проспект над головой. Сверху доносились голоса заправщиков да писк уборочной машины. Никто не прибежал. Когда палец наконец выскользнул мне в ладонь, половинки муфты разошлись на волосок.
Этому порядку меня научили ещё на складах, а прапорщик, который учил, показывал вместо указки культю безымянного. Сначала отцепляешь мотор и только потом лезешь пальцами к шестерне, потому что наоборот делают один раз в жизни, когда какой-нибудь умник наверху жмёт кнопку вызова. Шестерня затягивает в зацепление перчатку вместе с пальцами, и механик после этого до пенсии расписывается левой.
Клин у меня был из обрезка судовой стали, той самой, которой мы обшивали «Костыль». Ещё днём я выводил на нём угол напильником, пока клин не стал садиться в зубья без зазора. В зацепление клин пошёл туда, где малая шестерня встречалась с главной, с той стороны, куда её потянул бы вес кабины, чтобы любая попытка провернуть пару только глубже загоняла сталь в зубья. Через рукавицу я загнал его молотком до упора. Теперь клин сидел так, что выбить его можно было только тем же молотком и с той же руганью. Даже если ночная бригада отпустит тормоз ручным рычагом, канатный шкив не шелохнётся.
Я как раз вытирал руки ветошью, когда глубоко внизу, на площадке седьмого рукава, глухо брякнул звонок вызова, а следом на щитке у стены щёлкнул контактор. Мотор взвыл в полную силу. Меня отбросило к стене, спиной в мокрый бетон, раньше, чем я сообразил, что происходит. Полумуфта мотора крутилась вхолостую, со свистом, разгоняя по приямку запах горячей пыли. Тормозной барабан стоял. Клин в зубьях даже не дрогнул. Несколько секунд мотор выл впустую, пока контактор не отпал. Вой пошёл на спад, а на щитке загорелась красная лампа аварии, залив колодец мутным светом.
Снизу по шахте, гулко, как из пустой бочки, поднялся пьяный голос:
— Ну и хрен с тобой, корыто!
Следом грохнул пинок по створкам и зашаркали шаги, а потом шахта затихла. У стены я просидел, пока меня не перестало трясти. Полезь я к шестерне до того, как вынул палец, и расписываться бы мне до пенсии левой. Шутка получилась так себе, но смеяться над ней я начал только через минуту, беззвучно, уткнувшись в рукав. Ремонтники, как трепались в доке, на ночные стопы грузовых приходили к утренней смене, потому что ночная бригада на всю станцию была одна и выезжала только на утечки криогеники. До утра этот лифт был мой.