— А… чинить-то будем?

— Будем, но сначала нужно понять, что чинить, а для этого нужно разобрать до конца.

Прошка кивнул, принимая мои слова на веру. Хороший парень. Может быть, слишком доверчивый, но это лучше, чем подозрительность и страх, которые я видел в глазах его отца.

Мы поужинали остатками хлеба, который Прошка принёс из деревни. Молча, каждый думая о своём.

Потом легли спать. Прошка заснул быстро, утомлённый долгим днём. Я лежал в темноте и смотрел в потолок, слушая, как потрескивают угли в печи.

Завтра я сниму последний слой. Завтра увижу всё — каждый механизм, каждую деталь. И тогда пойму, сколько работы мне предстоит.

Почему-то я был уверен, что её будет много.

Очень много.

…

Утро третьего дня началось рано.

Я проснулся ещё до рассвета, разбуженный какой-то мыслью, которая не давала покоя. Лежал в темноте, пытаясь ухватить её за хвост, но она ускользала, как рыба из рук.

Что-то связанное с богатырём. С разницей в качестве между ним и конями.

Я встал, стараясь не разбудить Прошку, и подошёл к богатырю. Гигантская фигура возвышалась в углу цеха, частично разобранная мной для лебёдки. Провёл рукой по броневой пластине — холодный металл, гладкий, почти полированный.

А потом подошёл к Рыжему и провёл рукой по его боку — тоже металл, тоже холодный, но другой. Шершавый, с мелкими неровностями, с еле заметной рябью от ковки.

Разные материалы? Разная обработка?

Или… разное время создания?

— Пётр?

Голос Прошки заставил меня вздрогнуть. Я обернулся — парень сидел на своей подстилке, протирая глаза.

— Ты чего не спишь? — спросил он. — Ещё темно.

— Думаю, — ответил я. — Иди, досыпай. Скоро начнём работать.

Он послушно улёгся обратно, и через минуту его дыхание снова стало ровным и глубоким.

А я остался стоять между богатырём и конём — двумя механическими созданиями разных эпох, разных уровней мастерства.

…

День прошёл в трудах.

Я разбирал Рыжего дальше, снимая слой за слоем, узел за узлом. Прошка помогал — держал, подавал, запоминал названия инструментов.

К полудню мы добрались до последнего уровня — до металлического корпуса, который защищал самое сердце механизма.

— Вот это да… — Прошка присвистнул, глядя на обнажённый каркас коня. — Как скелет, честное слово.

— Именно, — кивнул я. — Скелет. А под ним у нас органы.

— Какие ещё органы?

— Главный привод — сердце механизма. То, что заставляет всё это двигаться.

Корпус крепился на четырёх массивных болтах, по одному в каждом углу. Я проверил их — все на месте, все затянуты. По крайней мере, это никто не трогал.

— Нужна лебёдка, — сказал я. — Корпус тяжёлый, руками не поднять.