Дверь переговорной была приоткрыта.
— С Алисой я разберусь, — сказал он кому-то. — После свадьбы ей будет не до бюро.
Я остановилась.
Потом услышала голос его отца:
— Она должна спокойно принять новую структуру. Нам перед сделкой конфликт не нужен.
— Примет. Пусть сначала привыкнет, что семья важнее её авторских амбиций.
Мою работу он назвал авторскими амбициями.
Папа двенадцать лет строил компанию, которую Кирилл умещал в это снисходительное выражение. После папиной смерти я два года вытаскивала проекты, разбирала долги, удерживала людей. Шестьдесят процентов бюро принадлежали Ветровым, и Кирилл всё чаще говорил «наши сотрудники» именно тогда, когда хотел объяснить мне, что я делаю неправильно.
Я толкнула дверь.
Виктор Павлович замолчал первым.
Кирилл улыбнулся, будто ничего особенного не произошло.
— Ты рано.
— Зато вовремя.
Даже тогда я ждала, что он встанет. Подойдёт. Хотя бы посмотрит на меня иначе.
Он остался сидеть.
Сказал, что я услышала кусок делового разговора и опять всё приняла близко к сердцу.
Потом сняла кольцо.
Вот тогда он поднялся.
— Ваш экземпляр, — говорит Ксения.
Я возвращаюсь в комнату с пионами, беру бумаги и обнаруживаю, что так и не притронулась к чаю.
— Спасибо.
— Мне очень жаль.
У неё это вырывается тихо, почти против воли.
— За чай? Он, наверное, хороший.
Она не смеётся. И от этого шутить больше не хочется.
В холле пахнет кофе, дорогим деревом и чужими удачными поездками. По лестнице спускается женщина с букетом. Мужчина поправляет ей шарф, придерживает волосы, попавшие под воротник.
Я отворачиваюсь раньше, чем успеваю себя остановить.
Мы с Кириллом тоже так умели. По крайней мере, вначале.
От этой мысли вдруг делается гораздо хуже. Было бы удобнее обнаружить, что все три года прожила с неприятным человеком и наконец прозрела. Тогда можно злиться без перерыва.
Но я помню, как он сидел со мной в больничном коридоре. Как принёс домой три пакета еды, когда я впервые задержалась в бюро до утра. Как однажды приехал за двести километров, потому что я сказала по телефону, что устала.
И теперь не понимаю, в какой момент он решил, что получил право распоряжаться продолжением моей жизни.
На улице идёт мокрый снег.
Домой нельзя. Там коробки с приглашениями, платье в чехле и Кирилл, у которого есть ключи. Он непременно приедет объяснять, почему я неправильно его поняла. В какой-то момент я устану спорить. Он обнимет меня, скажет, что всё уладит, и я окажусь перед необходимостью оттолкнуть человека, к которому привыкла засыпать лицом.
Я поворачиваю к стойке регистрации.
— У вас есть номер на одну ночь?