— Сколько, простите? — переспросил подполковник, словно ослышался.
— По нашим подсчётам, господин подполковник, неприятель потерял более двух с половиной тысяч человек. Большая часть погибла в огне. Сколько именно сгорело, а сколько было убито при попытке выбраться, установить невозможно. Но счёт идёт на тысячи, это несомненно.
Давыдов несколько секунд молчал, разглядывая меня так, словно впервые увидел. Потом медленно повернулся к капитану, который до этого старательно делал вид, будто занят картой. Тот тоже поднял голову, и по выражению его лица стало понятно, что услышанное произвело на него не меньшее впечатление.
— Две с половиной тысячи? — повторил Давыдов уже тише. — Белявин, братец, вы понимаете, что говорите? Это же не десяток французских фуражиров и даже не эскадрон кавалерии. Это целое войско! И вы хотите убедить меня, что уничтожили его своими егерями?
— Не только егерями, господин подполковник, ещё и казаками, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Огонь сделал куда больше, чем наши ружья. Мы лишь создали условия, при которых неприятель не сумел избежать гибели. Да и не утверждаю, что собственноручно пересчитал каждого мертвеца. Но численность их была известна, и результаты мы видели своими глазами.
— Господи помилуй! — Давыдов поднялся и принялся ходить вдоль стола. — Вы хоть представляете, что начнётся, если я доложу подобное в квартирмейстерство армии? Меня же самого сочтут либо сумасшедшим, либо человеком, который поверил небылицам собственного фельдфебеля. Две с половиной тысячи французов! Да за подобное генералы ордена получают, а вы стоите передо мной и рассказываете так, словно удачно сходили за грибами.
Ну так я о чем? Может пора бы и бумаги написать, да чин выдать. Подполковник не может. Но рекомендовать же вполне по силам, даже настаивать перед командованием. Тут главное, что было желание и чувство справедливости. Давыдов может.
Но чего препираться и доказывать? Зря ли волокли с собой пленных?
— Тогда поговорите с пленными, которых я вам привёл, — предложил я. — Они всё видели и сами расскажут, что произошло. Среди них офицер. Польский… ну какой уж есть. Правда, некоторые до сих пор пребывают в таком состоянии, что едва способны говорить. Но думаю, после отдыха и нескольких вопросов память к ним вернётся.
Подполковник остановился. Некоторое время он смотрел на меня, затем неожиданно усмехнулся, хотя веселья в этой усмешке было немного. Похоже, он пытался решить, верить мне или немедленно отправить к лекарю, чтобы тот проверил, не перегрелась ли у меня голова.