Я проводил казаков взглядом, затем повернулся к Тихону.
— Ну что, пойдём своих догонять? — спросил я. — Хватит нам нынче приключений. Надо бы добраться до обоза, пересчитать людей, привести оружие в порядок. А потом уже решать, куда дальше двигаться.
— Давно пора, Платон Афанасьевич, — ответил он, поправляя мокрую маскирующую накидку. — Только ты скажи, куда теперь? Опять по французским тылам шастать будем или к своим вернёмся? А то я уж и забыл, как выглядит нормальная армейская служба. Всё леса, болота да неприятель, который норовит нас в каждом кусте подкараулить.
Я задумался.
Вопрос был правильный. И, пожалуй, ответ на него созрел ещё до сегодняшнего боя. Наши действия в неприятельском тылу принесли немалую пользу. Мы уничтожали обозы, нарушали сообщения, заставляли французов выделять дополнительные силы для охраны дорог. Но теперь противник начал действовать иначе.
Он уже понял, что партизанские отряды представляют серьёзную угрозу, и наверняка примет меры. Обозы перенаправят на другие дороги, усилят охрану, создадут специальные команды для борьбы с нами. И если продолжать действовать прежними способами, рано или поздно нас просто задавят числом.
К тому же мы потеряли слишком много людей. Не только сегодня, но и за последние недели. Каждый погибший егерь был для меня не просто солдатом, а человеком, которого я знал, с которым ел из одного котла, спорил, смеялся, делил последние сухари. И чем дальше продолжалась война, тем тяжелее становилось смотреть на пустые места возле костра. Нужно было пополнить отряд, дать людям отдохнуть, привести в порядок оружие и, возможно, получить новые распоряжения от командования.
— Думаю, пора возвращаться в армию, — наконец сказал я. — Здесь мы пока ничего серьёзного сделать не сможем. Французы теперь будут осторожнее, обозы перенаправят, дороги усилят. А нам нужно людей сохранить. Война ведь не завтра закончится, Тихон. Ещё навоюемся, будь уверен. Еще бы уговорить Давыдова. Чую я, что под Смоленском жарко.
Тихон кивнул. Он явно был доволен услышанным, хотя старался не показывать этого слишком открыто. Наверное, ему тоже надоели бесконечные лесные переходы, засады и постоянное ожидание неприятеля. Хотелось хотя бы несколько дней пожить нормальной армейской жизнью, где есть обоз, кухня, командиры и возможность поспать, не опасаясь, что ночью кто-нибудь перережет тебе горло.
Но была и другая причина, по которой я стремился вернуться.
Анна.
Стоило подумать о ней, как сердце неприятно сжалось. После всего случившегося с майором Гриневичем я совершенно не представлял, что должен ей сказать. Как объяснить гибель отца? Как рассказать, что человек, который мог стать моим тестем, погиб в бою, защищая собственную землю? И главное — что теперь будет с самой Анной? Где она находится, что с ней происходит, не оказалась ли в опасности? Эти вопросы мучили меня сильнее, чем хотелось признавать.