Я растерялся. Впервые за долгое время совершенно не представлял, как поступить.
И, наверное, так бы и сидел, предаваясь скорби вместе с остальными, если бы в голове не мелькнула одна мысль. Французы устроили нам слишком умную засаду. Практически одновременно уничтожили отряд Гриневича. А ведь мы действовали на разных направлениях, имели собственные базы и старались не оставлять следов. Слишком уж много совпадений.
— Как давно это произошло? — спросил я, заставляя себя говорить твёрдо.
— Фельдфебель, у тебя сострадание вообще имеется? — резко поинтересовался Чеченский. — Мы с этим людьми Горки брали и плечом к плечу…
Он посмотрел на Давыдова, который сидел, опустив голову, и, похоже, был сейчас совершенно не способен думать о том, что произошло с нашими соседями и союзниками. Капитан, разумеется, счёл мой вопрос неуместным. Люди только что потеряли командира, а я допытываюсь, сколько времени прошло.
— Почитай час назад сюда пришли, — ответил Яков, пожав плечами. — А бой раньше был. Пока оторвались, пока своих собрали, пока сюда добрались…
Я посмотрел на Давыдова. Причём намеренно строго, почти вызывающе. Хотелось, чтобы он разозлился. Чтобы вспомнил, кто он такой и кем командует. Пусть этот наглый фельдфебель получит своё за неподобающее поведение, но зато подполковник наконец придёт в себя.
— Фельдфебель, ты взгляд свой отведи! — зло прошипел Давыдов.
Ну вот. Уже лучше.
— Ваше высокоблагородие, через гнев на меня вы, кажется, понемногу в себя приходите, — ответил я. — Простите за дерзость, но нынче нам необходимо собраться. И немедленно.
Я видел, как он борется с собой. Вот в глазах вспыхнул огонь, готовый обрушить на мою голову всю ярость командира. А через мгновение вновь навалилась скорбь, и взгляд потух. Вода и огонь сражались в сердце человека, который всегда был куда более чувствительным, чем желал показывать окружающим.
— Продолжай, говори, — наконец потребовал Давыдов. — Ты ведь хотел что-то сказать, Платон?
В голосе прозвучал вызов. Если сейчас выяснится, что я отвлёк его от переживаний ради какой-нибудь глупости, мне точно не поздоровится. Творческая натура Дениса Васильевича уступит место другой его ипостаси — лихого гусара, привыкшего добиваться своего и словом, и саблей.
— Мы попали в очень умную засаду, ваше высокоблагородие, — начал я. — Если бы не наши штуцеры, которые можно перезаряжать почти так же быстро, как гладкоствольные ружья, если бы не гранаты и заранее заложенные на дороге фугасы, нас могли бы разгромить. Враг действовал расчётливо, использовал местность, пытался отрезать пути отхода. Против нас направили не обычный разъезд, а людей, которым поставили задачу уничтожить растущую угрозу на французских путях сообщения.