— Можно ещё и не так, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Может, я ни в Петербургском университете, ни в Московском не учился, но и дураком себя не считаю. Есть кое-какие задумки.
Произнёс, пожалуй, резче, чем следовало. Чеченский это почувствовал. На мгновение поджал губы, словно собирался что-то возразить, но затем лишь кивнул, пришпорил коня и направился к более благодарной публике из собственных гусар.
Вот там уже играла совсем другая музыка, куда более подходящая настроению командира. А послушать их разговоры, так выходило, что гусары чуть ли не в одиночку уничтожили весь неприятельский отряд. Ну да, конечно. Кто бы сомневался.
— С почином, Платон Афанасьевич! — раздалось рядом.
Ко мне подъехал Тихон, а следом появился Ванька Балагур. Оба улыбались, хотя усталость уже заметно проступала на лицах. Иван, как обычно, попытался отпустить какую-то шутку, но сам же рассмеялся раньше, чем успел её закончить.
Я посмотрел на них и неожиданно почувствовал, что именно эти поздравления для меня куда приятнее и важнее слов капитана. Потому что они были моими людьми. Не в смысле собственности или подчинения, а в том, что мы вместе прошли через такое, после чего прежние представления о дружбе и товариществе уже не имели особого значения.
И они знали меня настоящего. Ну почти. Со всеми моими недостатками, дурным характером, порой совершенно нелепыми затеями и постоянным стремлением придумать что-нибудь такое, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом.
— И вас с почином, братцы, — ответил я, улыбнувшись. — Только не зазнавайтесь. Сегодня получилось, а завтра француз может оказаться куда умнее.
— Так мы и сами завтра умнее будем, — совершенно серьёзно заметил Тихон. — Разве ж не надумаем чего иного? Вон еще сколько не применяли. И пушку нашу на телеге не пробовали. Поддадим супостату под хвост его чертов.
Ванька расхохотался. А я подумал, что, пожалуй, лучше и не скажешь.
Некоторое время мы ехали молча. Дождь наконец начал стихать, сквозь редеющие тучи проглянуло бледное вечернее небо. Лес пах мокрой листвой, грибами и прелой древесиной. Впереди поскрипывали телеги, негромко мычали коровы, а где-то среди гусар уже затянули песню.
Я покачивался в седле, прислушиваясь к ровному стуку копыт Буяна, и сам не заметил, как начал тихонько напевать себе под нос:
— Я люблю смертельный бой, я люблю кровавую тризну…
Глава 3
База партизанского отряда подполковника Давыдова.
6 августа 1812 года.
— Седьмая пуля в сердце ранила меня… Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить…