Грохнул выстрел. Пуля пролетела над моей головой настолько близко, что я словно почувствовал её движение. По крайней мере, именно так мне показалось в тот момент. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в голове совершенно отчётливо прозвучало: «Господи, Пресвятая Богородица, спасибо тебе!»
Впрочем, долго благодарить небеса мне не позволили собственные егеря. Бойцы ворвались в комнату, и двое, не успев заметить лежащего на полу командира, попросту наступили на меня. Один угодил сапогом по бедру, другой задел плечо, заставив меня взвыть от боли и возмущения.
Дальше началась настоящая свалка. Кто-то из французов попытался встретить егерей саблей, но получил удар прикладом в лицо. Другой бросился к окну, однако его перехватили, повалив на стол. Раздался неприятный хруст, за которым последовал дикий крик. В обычных обстоятельствах я, возможно, содрогнулся бы от подобного звука, но сейчас он показался мне почти приятным, поскольку означал, что мои люди побеждают.
С большим трудом выбравшись из-под ног товарищей, я поднялся на колено и увидел, как французский офицер делает выпад в сторону Балагура. Иван едва успел парировать удар, клинки с лязгом столкнулись, и француз, оказавшийся весьма искусным фехтовальщиком, тут же попытался ударить повторно. Пришлось вмешаться ещё одному егерю, который налетел на неприятеля сбоку и сбил его с ног.
В комнате было тесно, пахло порохом, потом и кровью. На полу валялись бумаги, опрокинутый стул мешал передвигаться, а из разбитого окна тянуло прохладным воздухом. Я наконец поднялся, выхватил пистолет и заметил старшего французского офицера, который стоял возле большого письменного стола. Судя по мундиру и знакам различия, чин у него был немалый, то ли подполковник, то ли полковник. Он тяжело дышал, держал саблю перед собой и смотрел на нас с такой ненавистью, что даже переводчик не потребовался бы.
— Этого живым! — приказал я, указывая на офицера. — Остальных обезоружить!
Француз, похоже, понял, что именно его ожидает. Возможно, решил, что мы не станем церемониться с пленными, а может, просто не пожелал сдаваться каким-то русским егерям, которые вместо благородной дуэли устроили в комнате настоящую драку. Он неожиданно рванулся вперёд, словно загнанный в угол зверь, и направил саблю мне в грудь. Я успел отступить лишь на полшага. Клинок скользнул совсем рядом, задев ремень патронной сумки, а я, уже не раздумывая, вскинул пистолет и нажал на спуск.
Выстрел получился почти в упор. Француз остановился, словно налетел на невидимую преграду, выронил саблю и тяжело осел возле стола. Я некоторое время смотрел на него, всё ещё сжимая пистолет, а потом медленно выдохнул. Жаль, конечно. Хороший «язык» мог бы получиться, причём наверняка осведомлённый о делах французского командования. Но выбирать между собственной жизнью и возможностью допросить пленного мне совершенно не хотелось.