– Элис?..
Имя резануло слух. Меня зовут Валерия Сергеевна Воронова! Что за «Элис»? Но спорить сейчас было бы верхом клинического идиотизма.
– Воды, – выдавила я.
Голосовые связки пересохли до состояния наждачки. Во рту не было ни капли слюны, язык распух и с трудом ворочался.
Девчонка боязливо оглянулась на дубовую дверь и дрожащей рукой пододвинула ко мне разбитую глиняную плошку. В ней плескалось не больше двух глотков мутной жижи.
– Вот… пей. В бочке ещё есть, но на самом дне. Корбул вряд ли даст ещё.
Я взяла черепок трясущимися пальцами. От воды несло тухлятиной и болотной тиной. Качество сулило риск дизентерии, но выбор между возможной инфекцией и смертью от гиповолемического шока прямо сейчас даже не стоял. Прагматизм победил брезгливость. Я прижалась губами к сколотому краю и жадно выпила всё до последней капли.
Желудок немедленно скрутило болезненным спазмом, к горлу подступила кислая горечь. Я сжала зубы, пережидая приступ тошноты, и удержала жидкость внутри.
– Как тебя зовут? – спросила я, вытирая губы тыльной стороной грязной ладони.
– Лира… – всхлипнула девчонка. – Ты что, меня не помнишь?
– Голова раскалывается. Где мы?.. Что происходит?
– Видимо, он сильно тебя приложил… Ты память потеряла?
– Он меня ударил?
– Он велел тебе идти с ним, – торопливо зашептала Лира, снова косясь на дверь. – Ты отказалась. Сказала, что лучше сдохнешь. Ему это не понравилось. Когда он схватил тебя за волосы, ты начала отбиваться, вцепилась ему в шею зубами. Тогда он совсем озверел и швырнул тебя о стену. Ты упала, захрипела и замолкла… Глаза закатились. Мы думали, ты умерла. А он… разорвал на тебе рубаху и прямо здесь…
– К сожалению, я прекрасно помню, что дальше он со мной сделал, – прервала я монолог Лиры безжизненным голосом. – Кто был этот человек?
– Корбул – работорговец. Вчера вечером нас высадили с торгового судна в Валгаре. Здесь находится самый большой невольничий рынок на побережье…
Валгара? Торговое судно? Невольничий рынок?
Что за хрень?!
Это походило на дурной горячечный бред после трёх суток дежурства без сна.
Я с трудом оперлась на руки и опустила взгляд на собственное тело. Грубая холщовая рубаха из некрашеного полотна была разорвана на груди и задрана до талии. Длинные, худые ноги в синяках и ссадинах, босые грязные ступни. Талия казалась неестественно тонкой, но грудь под холстиной – высокой и округлой.
На бледную ключицу упала прядь волос. Я перехватила её пальцами. Длинная, спутанная, пепельно-светлая волна. У меня никогда в жизни не было светлых волос. Тридцать лет я прожила невысокой, плотной брюнеткой со стрижкой под мальчика!