Тем временем, послышался отчётливый металлический щелчок и Павлов двумя руками потянул дверь на себя. Я ощутил лёгкое подрагивание в ногах.
— Не дёргаться! — визгливым тоном заорал второй мужчина. — Стреляю без предупреждения.
Происходящее напоминало ужасно отрепетированный спектакль, вот только мы с Мироном по-прежнему вели себя совсем не по тексту. Дверь оказалась тяжёлой, Павлов тянул изо всех сил, но массивное полотно двигалось неторопливо, как будто бы нехотя. Как же Еремеев открывал вход? Вряд ли в старости он отличался огромной физической силой.
— Я не понял! — простонал Митрохин, недоуменно оглядываясь на подельника и опуская дулом вниз карабин. — А где, собственно?
В наступившей тишине раздался ещё один металлический щелчок.
Раздавшийся после открытия двери звук отозвался в памяти каким-то воспоминанием, но сообразить каким именно я не успел.
Ложи-и-сь!!! — Мирон в невообразимом прыжке врезался головой мне в грудь и повалил на землю, погребая меня под собой.
От удара у меня опять перехватило дыхание, но возмущаться было поздно. Дикий грохот ударил по барабанным перепонкам, оглушая и оставляя после себя только оглушительный звон сквозь забитую в уши вату. Я чувствовал, как что-то колотит по спине Мирона, но никак не мог спихнуть его с себя.
— Сле-е… — попытался выдавить из себя я, но в этот миг что-то тяжелое ударило меня по голове, и я потерял сознание.
Сколько продлилось беспамятство, сказать было сложно. Голова раскалывалась от страшной боли, а сплошная темнота вокруг давила на меня бетонной плитой.
Что произошло? Нет, я не отупел настолько, чтобы не осознавать элементарного. Но вот только объяснений эти элементарные вещи не добавляли. Что-то взорвалось…
Хотя какое что-то… «Монка»! Мина направленного действия «МОН-50» или даже «МОН-200», на звук различить, наверное, невозможно. Этот звук я ни с чем не перепутаю. В своё время устройство этого смертоносного изобретения советских инженеров нам объясняли более, чем подробно. Блин, у неё же зона сплошного поражения!
Только сейчас я понял, что мои руки испачканы чем-то липким, а лежащий на мне Мирон не подаёт признаков жизни! И почему он такой тяжелый? Я пытался выбраться из под напарника, но казалось, что он весит килограмм триста, а то и четыреста сразу!
— Мирон! — негромко позвал я, но мой друг не отзывался, пребывая в забытьи. Он же не умер?
— Мирон!
Я напряг слух и уловил едва слышное дыхание, скорее даже не дыхание, а свист.
— Мирон, твою мать! Очнись!
Наверное, эти крики были самым глупым, что можно было придумать в сложившейся ситуации, но мою голову захлёстывали эмоции. За прошедшие годы я настолько сроднился с напарником, что не представлял себе просто существования без него.