Ну, еще я «придумал» выпускать «звуковые диафильмы», диаскоп, изображающий из себя игрушечный телевизор — но как-то маловато это все было для «влияния». Так что всю дорогу от Павелеца до Москвы я размышлял над тем, что товарищу Пономаренко понадобилось — и ничего путного не придумал. Поэтому, вылезая из самолета, я решил больше об этом вообще не думать, ведь очень скоро Пантелеймон Кондратьевич мне сам все расскажет. Ага, не думать о белой обезьяне — это всегда именно так и работает…
С аэродрома меня повезли почему-то в здание Моссовета, и именно там меня товарищ Пономаренко и встретил. То есть, догадался я, как руководитель Москвы, а вовсе не как главный идеолог страны, и решил, что скорее всего разговор опять пойдет о стройках жилья. Потому что, как я слышал, как раз в Москве с этим какие-то проблемы возникли — но тогда понять, зачем он именно меня позвал, стало вообще невозможно, ведь я ко всем этим стройкам относился вообще никак. Когда-то в Кишкино другим людям рассказывал, какими — по моему мнению — должны быть именно удобные дома, потом в Ворсме спорил дядькой Бахтияром о том, какие квартиры горожанам наиболее востребованными окажутся — и всё!
Однако разговор пошел в совершенно неожиданном для меня направлении:
— Присаживайтесь, товарищ Кириллов. Откровенно говоря, я вас пригласил… приглашал совсем по иной причине, но ситуация в стране меняется очень быстро, так что… короче, я теперь хочу попросить у вас помощи. Все мы, то есть руководство партии и правительства, в вашей помощи сейчас остро нуждаемся.
— Я, конечно, не против, но чем я вам помочь-то могу? Если нужно программы какие-то для вычислительных машин написать, то…
— Благодаря вам сейчас людей, способных программы написать, уже достаточно. То есть все равно недостаточно, однако такие люди уже есть и их становится все больше буквально с каждым днем. Речь пойдет о совсем иной помощи… — Пантелеймон Кондратьевич замолчал и я с любопытством на него уставился. И мне показалось, что он буквально вымучивает из себя продолжение, однако подгонять я его не стал: раз он меня позвал, значит, ему это надо — и он в тайне от меня держать свою нужду точно не будет. И он выдерживать «мхатовскую паузу» не стал, а вздохнул тяжело и продолжил:
— Вот что мне в вас нравится, так это то, что вы, даже получив множество высших наград страны и всенародную славу, не зазнались, не ударились в пьянство и разврат, как тот же Стаханов…
— Да вроде рановато мне ударяться.
— Ну не скажи, я довольно многих двадцатилетних повидать успел, кто и спился уже в конец, и вообще — а ты даже не то, чтобы держишься, ты о таком и не помышляешь. И, между прочим, прекрасно понимаешь, что награды все эти тебе даны не за какие-то подвиги особые, а больше в политических целях. То есть ты все же многое действительно придумать и внедрить успел, чем награды, безусловно, заслужил — но в основном ты других людей к выполнению нужных задач подталкивал. Пользуясь авторитетом, который тебе страна предоставила, подталкивал и… и направлял. Я специально проверил: ты ни разу за все это время не прибежал куда-то, чтобы потрясая наградами что-то для себя вытребовать. Когда страна тебе что-то давала — ты брал, но и стране давал многое, даже деньги с премий своих ты больше на страну, на людей тратил, а не на себя. И, что для меня лично самое главное — ты всегда, абсолютно всегда делаешь только то, в чем страна остро нуждается и что партия сделать наметила. Иногда ты вообще бежишь впереди паровоза, но опять-таки бежишь там, где вскоре этот советский паровоз поедет, а иногда… часто ты еще и пути, по которым паровоз ехать собирается, заранее успеваешь подготовить. То есть ты у нас — совершенно советский, в чем-то даже образцово-советский человек…