- Хватит! Почему мы вообще ей подчиняемся? Граф нас хотя бы ценил! Помнишь, как было тогда? Ричард заботился о нас. Он всегда заводил Часы вовремя, нам никогда не приходилось смазывать шарниры, мы даже ели у костра, будто обычные люди, пусть нам это и не надо! Но в такие моменты мы не чувствовали себя брошенным, ненужным хламом, как сейчас, - и она в гневе указала на свою осыпавшуюся штукатурку под глазом, которая обнажала голый фарфор. - Может быть, он чувствовал вину за свои действия, но я ему до сих пор бесконечно благодарна, ведь именно благодаря ему я смогла получить свободу! А что дала нам эта девчонка? Лишь боль, унижения и издевательства! То представление... - она содрогнулась, вспоминая, как Кассиопея в последний день в Клаусбурге заставляла их скакать под куполом цирка без страховки, рубить конечности, бить друг друга горящими факелами?! У тебя оплыло всё лицо! - в отчаянии крикнула она, взмахивая рукой в сторону безмолвного Арлекина, чья голова безвольно свесилась на плечо. Он еле-еле держал зрительный контакт. - Она просто...просто изуродовала всех нас! И ты молчишь!
Арлекин медленно, будто в воде, поднял руку и отстранённо коснулся своего лица. Пальцы утонули в мягкой поплывшей резине, покрывавшей его щёки.
Фургон подпрыгнул на ухабе, и Арлекин безвольно встряхнулся вместе с повозкой. Аннетт замерла в ужасе. Все горькие и громкие слова, которые она так хотела сказать, внезапно застряли в горле. Она ощутила, что не может пошевелить и пальцем, от того, на сколько сильное, липкое, грязное чувство собственной беспомощности охватило всё её тело. Она решительно собиралась убежать, бросить всё, вырваться из этой кабалы вместе с Арлекином и Ричардом, но... Внезапно её пронзило громовое осознание. Свобода с Графом тоже не была свободой. Именно в тот самый сильный момент её уязвимости, когда она загибалась старшей дочерью фермера, взяв на себя обязанности третьего родителя, она встретила Его. Она встретила Его, влюбилась без памяти и была готова бежать с ним хоть на край света. Он не требовал от неё ничего. Не заставлял делать то, что он просит. Она сама хотела делать это. Или ей так казалось.
Внезапно Аннет осознала, что она не была свободна в своей жизни...никогда. Ни секунды. Ни единой секунды лично для неё!
Воспоминания отозвались тупой, ноющей болью в самой глубине груди. До Графа её мир умещался в размерах загаженного коровника и бесконечного, удушающего детского плача. Младшие братья и сёстры, вечно цепляющиеся за её подол грязными руками, пока вечно пьяный отец спал на лавке или тяжело работал в поле, а мать крутилась как белка в колесе, утопая в бесконечном водопаде работы по дому. На неё, старшую, свалили всё. Она была не дочерью. Она была безропотной рабочей скотиной, наёмным работником с привилегиями, у которого отобрали право просто дышать, не заслуживая отдых.