Собак, кстати, двадцать четыре сибирские лайки, мы приобрели ещё в Архангельске. Каюром при них состоял якут Илья, человек немногословный, крепкий. Он разговаривал с собаками больше, чем с людьми, и те слушались его беспрекословно.

Первые дни ушли на обустройство и рекогносцировку. Зворыкин с Вершининым обследовали ближайшие обнажения пород и пришли в восторг. Граниты, гнейсы, следы древнего вулканизма. Мне пока нечем заниматься. Осадочных пород поблизости не обнаружилось.

Войцеховский вёл себя странно. Он не помогал в общих работах, ссылаясь на слабое здоровье, но часами бродил по окрестностям, держа в руках компас и какую-то потрёпанную книгу в кожаном переплёте. На вопрос Вершинина, что он читает, ответил коротко:

— Путеводитель.

Серёжа передал мне этот ответ со смехом, но в глазах его мелькнуло недоумение.

Однажды вечером, когда остальные сидели у примуса в общей палатке и пили чай, я вышел наружу и увидел Войцеховского в отдалении, на вершине каменистой гряды. Он стоял неподвижно. Силуэт его чернел на фоне мертвенно-белого неба, и голова его была запрокинута, словно он прислушивался к чему-то. Ветер шевелил полы его шубы. Он стоял так несколько минут, потом достал свою книгу, раскрыл на определённой странице, сверился с чем-то и кивнул. Кивнул сам себе, удовлетворённо, как человек, получивший подтверждение своим догадкам.

Я окликнул его. Он обернулся не сразу, а когда обернулся, лицо его выражало досаду, быстро сменившуюся обычной вежливой непроницаемостью.

— Красивый пейзаж, — натянуто улыбнулся он, спускаясь ко мне.

— Вы нашли что-то?

— Направление, — ответил Войцеховский. — Только направление.

Он прошёл мимо меня в палатку, и я заметил, что руки его, всегда зябко спрятанные в рукава, слегка дрожат. Но не от холода. Скорее от возбуждения, которое он едва сдерживал.

Запись четвёртая. К хребту

27 декабря Зворыкин объявил о начале похода к западным склонам горного хребта. Расстояние по его карте составляло около сорока вёрст. Выступили на трёх упряжках. В группу вошли Зворыкин, я, Вершинин, Войцеховский, который настоял на участии, Нейман, матрос Панкратов и каюр Илья. Остальные остались в базовом лагере под командой Дымова.

Лещинский, провожая нас, сунул мне в руку фляжку с коньяком.

— Берегите себя, Николай Андреевич, — проговорил он, и трубка его дёрнулась в зубах. — Что-то мне не по душе этот поход.

— С чего бы?

— А не знаю. Нехорошо на сердце. Стариковское предчувствие.

Он махнул рукой, и я подумал тогда, что Лещинский просто не хочет оставаться с Дымовым, с которым у него вышла размолвка из-за раскладки провианта.