Шли два дня. Поверхность ледника, ровная поначалу, становилась всё более изломанной. Трещины, прикрытые снежными мостами, заставляли нервничать. Илья вёл первую упряжку и прощупывал дорогу шестом. На второй день ветер усилился, и позёмка вилась по льду белёсыми змеями. Войцеховский шёл рядом с санями, кутаясь в меховой воротник, и время от времени сверялся со своим компасом. Я заметил, что компас у него не обычный. Стрелка на нём дрожала и указывала не на север.

— Ваш прибор сломан, — заметил я.

Войцеховский поднял на меня тёмные глаза, и в глубине их мелькнуло что-то, похожее на снисходительность.

— Он показывает не север, — ответил поляк. — Он показывает другое.

И отвернулся прежде, чем я успел переспросить.

Той ночью, когда мы устроили привал в ледяной выемке, защищавшей от ветра, я проснулся от звуков и увидел Войцеховского, сидящего у притушенного примуса. Он снова читал свою книгу, водя пальцем по строчкам, и губы его беззвучно шевелились. Рядом с ним на расстеленной тряпице лежали предметы, извлечённые из того самого свёртка, который он привёз из Кейптауна. Я различил в тусклом свете небольшой нож с изогнутым лезвием и рукоятью из потемневшей кости, каменный цилиндр, покрытый мелкой резьбой, и ещё что-то, завёрнутое в отдельную тряпку, чего я не рассмотрел.

Войцеховский почувствовал мой взгляд и поднял голову. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно, без суеты, завернул предметы обратно и убрал в мешок.

— Не спится, граф? — спросил он ровным голосом.

— Что это за вещи?

— Ключи, — ответил Войцеховский. — Каждая дверь требует ключа. Даже та, что не открывалась тысячелетиями.

Он замолчал, и в молчании его чувствовалась абсолютная уверенность человека, который давно принял решение и не намерен ничего объяснять. Я лёг обратно, но заснуть не смог и лежал, слушая, как ветер воет над нашим укрытием, а Войцеховский шуршит страницами.

Запись пятая.

Хребет открылся перед нами на третье утро. Горы, тёмные, почти чёрные, вздымались из ледяного покрова, словно хребет погребённого исполина. Их очертания не несли в себе ничего знакомого. Ни пологих альпийских линий, ни резких кавказских граней. Скалы выглядели так, будто их не ветер и не вода формировали, а нечто иное, какая-то сила, работавшая по законам, которые я не мог определить. Впрочем, я списал это ощущение на усталость и непривычность пейзажа.

Зворыкин ликовал. Он бегал от одного обнажения к другому, скалывал образцы молотком и кричал мне через ветер:

— Докембрий! Я же говорил! Чистейший докембрий!

Войцеховский не разделял общего энтузиазма. Пока Зворыкин и Вершинин ликовали над осколками гнейса, поляк ходил вдоль скальной стены, прижимая к ней ладонь, словно проверяя температуру. Время от времени он останавливался, доставал книгу и сверялся с рисунком на одной из страниц, потом двигался дальше. Он искал что-то конкретное. Он знал, что именно искать.